Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 130)

– Как это так получается? – пробормотал машинист.

– Наш паровоз в другое измерение попал, – подсказал помощник. – Мы теперь вне времени и вне пространства.

– Интересно. А если руку высунуть? Что там нащупаешь?

Воздух? Или всё-таки землю?

– Ты лучше голову попробуй высунь. – Помощник хохотнул, сверкая своим оригинальным зубом, и тут же серьёзно добавил: – Неужели ты не обратил внимания, что все окна тут задраиваются как на подводной лодке? Это к чему? К тому, чтобы умники голову свою…

Ямщик посмотрел на экран монитора.

– Ты лучше скажи, как Воррагам улететь умудрился?

– Улететь? Когда? Не может быть!

– Ну, иди, проверь купе. Оно пустое.

– А ты откуда знаешь?

– Я следил за монитором. Видел, как он спрыгнул с подножки поезда.

– А Нишыстазила?

– Он остался. Пока во всяком случае.

– Остался? – Старик поцарапал дремучую бороду. – Хозяин здесь, а подчинённый дёру дал? Тебе это не кажется подозрительным?

– Друзья познаются в беде.

– Да, но ведь наши друзья ничего не знают о беде. Мы же их спасаем от Апокалипсиса. По нашей легенде.

– А может быть, у них своя легенда? Может, нас перехитрили?

Что-то здесь не то, старик… А что? Понять не могу.

– Скоро поймём. Теперь уже немного остаётся!

Врубив дополнительные прожекторы, машинист увидел широкие – то косые, то горизонтальные – земные пласты. Это были залежи веков и напластования колоссальных древних цивилизаций. Там и тут встречались обломки городов и, может быть, обломки Атлантиды или останки после Армагеддона.

Разобравшись в карте, он взял компас, пригляделся и ахнул: поезд-невидимка шёл совершенно в другом направлении.

– Ты смотри! – Машинист невольно вскрикнул. – Куда он прёт?

– В геенны огненные, – с кривой ухмылкой подсказал помощник. – А вы куда хотели, господин хороший? На Канары?

У машиниста был кошмарный план: достигнув максимальной, запредельной скорости, он хотел изменить направление, заставить поезд сорваться «в штопор» – в тартарары свалиться, на куски разбиться и рассыпаться где-нибудь на дне преисподней, наполненной озёрами крови и гноя. Но поезд – благодаря воздействию святой живой воды, которой он был окроплён во время рождения – поезд начал вести себя как живое разумное существо. Поезд потихоньку выходил из-под контроля человека и попадал под контроль какой-то Высшей Силы, задумавшей весь этот грандиозный миропорядок, населённый звёздами, планетами.

Поезд-невидимка пополз наверх, намереваясь выйти из тоннеля. Состав замедлил ход, и в это время в тамбуре последнего вагона вдруг возникла фигура странного седого пассажира, который не значился в списках.

Этот странный пассажир легко проник через толстые задраенные двери. Постоял в тихом тамбуре. Отряхнулся. На нём были остатки изодранной одежды – дряхлые и грязные лохмотья. Босые ноги были без ногтей – грязные, похожие на лапти, за много лет растоптанные, хорошо разношенные лапти великого странника, долгое время ходившего по кремнистым дорогам впотьмах, где нередко ему приходилось натыкаться на острые камни. Белая, густая бородища была настолько длинная, что странник подпоясался ею – раза два или три – как серебряно-косматым кушаком, согревающим поясницу. Яркий свет электрической лампочки, горевшей на потолке, заставил пилигрима вскрикнуть и прослезиться – такого света он не видел много лет.

Услышав крик, в тамбур выглянул профессор Психофилософский. Вдоволь уже насмотревшись на разных «королей и принцев», едущих на этом поезде, профессор ничуть не удивился, когда увидел нищего бродягу.

– Что случилось? – тревожно спросил профессор. – Глаза?

А ну-ка, давай, голубчик, посмотрю.

Бродяга что-то забубнил на языке древнейшего племени ацтеков, а затем на древнем языке друидов – профессор улавливал знакомые созвучия, но ни бельмеса не понимал. И вдруг из этой белой бороды, обволосатевшей рот, выскочили русские слова, похожие на лепет ребятёнка:

– Лаза, лаза… бо-бо…

– Погоди, – успокоил профессор, – сейчас бо-бо не будет.

– Лаза, лаза! – продолжал твердить бедняга.

Открыв свой чемоданчик, Психофилософский что-то закапал в глаза бедняге, положил на них какую-то тёмную прокладку и наскоро забинтовал.

– Ну, что? Так лучше? Так ни бо-бо?

– Бо-бо ни-ни…

– Во, разговорился. Как Цицерон. – Профессор покачал головой, оглядывая жалкую одежонку нищего. – Вы где, в каком купе? Чего молчите? Ну, пошли ко мне. Я там укол вам сделаю, а то вас трясёт почему-то. Вы не с похмелья? Нет? Ну, извините…

Терпение и милосердие, подкреплённые мудростью, помогли профессору в купе открыть такую тайну, что у него у самого с глазами сделалось «бо-бо» – защипало от жарких, непрошенных слёз. Иногда профессору казалось, что он уже рехнулся в этом необычном поезде, который вовсе даже и не поезд – жёлтый дом на колёсах. Потому что только в жёлтом доме можно было увидеть вот такого нищего бродягу и услышать сумбурный рассказ, то и дело сбивающийся на язык друидов и ацтеков, среди которых бродяге довелось прожить – бог знает, сколько лет. Потом бедняга выдохся, замолк и после горячего укола, кипятком плеснувшего по сердцу, заснул, уронив на пол тугую бородищу, похожую на белого удава.

Бродяга этот был – Галактион Надмирский, много лет назад работавший главным инженером на золотом руднике в посёлке Босиз. Трудолюбивый, опытный горный инженер Галактион Надмирский был немного странноватым и замкнутым человеком, которого с юности прозвали Галактикон: в мечтах любил бродить среди галактик он, вот почему – Галактикон. С детства ему хотелось быть космонавтом. Рождённый в центре Стольнограда, парнишка прилежно учился, тренировался. Оканчивая школу, Галактикон стал встречаться с нужными людьми, и вскоре узнал, что в космонавтику чаще всего попадают примерно такими путями: надо закончить хороший технический ВУЗ и пойти работать в ракетно-космическую корпорацию «Молния». Года три-четыре потрудившись там, человек узнает многие тайны и секреты звездолёта и всё, что связано с этапами полёта. И только после этого можно подавать заявку в государственную комиссию по подготовке космонавтов. Комиссия решает вопрос о зачислении в отряд звездолётов – происходит тщательный отбор, отсев. Тут применяется тройное сито. Во-первых, просеивают твою биографию, и если где-то хоть какое-то малое зерно твое попадает под статью Уголовного Кодекса – пиши пропало. Во-вторых, конечно, медицинская комиссия, которую можно сравнить разве что с угрюмыми застенками гестапо с той только разницей, что ты добровольно идёшь на пытки. В течение месяца твой организм выворачивают наизнанку, выискивая в нём такие неполадки, о которых ты ни сном, ни духом. Ну и, наконец-то, третье космическое сито – экзамены, проверка знаний по устройству звездолёта, по системам управления движением, по этапам полёта ракеты. Экзамены эти требуют фантастической памяти, потому что документация, по которой ты готовишься, является строго секретной и забирать её домой, переписывать или фотографировать нельзя. Вся надежда только на собственную память. Так что дорога, ведущая в кабину звездолёта – дорога тернистая. В эту профессию идут фанатики – Галактикон это уяснил, как «Отче наш».

Волевой, упрямый, он ещё с детства отличался удивительным упорством в достижении своих ребячьих целей, которые, конечно, были мелкими и невысокими, не выше потолка, на котором он однажды нарисовал карту звёздного неба, после чего неделю не мог сидеть: отец хорошенько выпорол за это художество, исполненное вскоре после ремонта квартиры. А через неделю, когда сзади всё поджило, юный космонавт опять звёздами усеял потолок, только что заново побеленный. Родители тогда посидели, пошушукались на кухне и постановили – жить под звёздами упрямого сынка.

Ну, а потом пришла весёлая весна – семнадцатая по счёту. Парень влюбился и однажды влип в такую заваруху, которая грозила судом и длинными этапами в Сибирь. Защищая любимую девушку, Галактикон, занимающийся боксом, не рассчитал пушечных ударов – кулаки разлетались как ядра. Троих парней изрядно покалечил, а четвертый скончался в больнице.

– Сынок, – сказал отец, – выбирай одно из двух: или под ружьём в Сибирь поедешь, или добровольно…

И он уехал в город Новобисирск, обсыпанный кухтою, будто новым бисером, заваленный жемчугами никогда не тающих сугробов. Там жили какие-то родичи; там он окончил институт, затем домой вернулся, сделал попытку пробиться в ракетно-космическую корпорацию, но получил решительный отказ – биография безнадёжно подпорчена. И тогда Галактикон уехал на золотые прииски. Сначала с геологами бродил по тайге, позднее добрался до должности главного инженера на руднике БОСИЗ – Большое сибирское золото.

Принципиальный, честный Галактикон строго следил за работой – ни пылинки золотой не давал унести на подошвах золотодобытчиков. И вдруг слушок пополз по руднику, будто кто-то золотишко стал приворовывать, причём не свои, а какие-то пришлые тибрили – приходили по стволу тоннеля, примыкавшего к золотоносному кратеру, уже имевшему такой глубокий и большой диаметр, что даже из космоса видно. И тогда Галактикон – бесстрашная головушка – собрал котомку, взял шахтёрский фонарь и ещё кое-какие мелочи, которые понадобятся для двух или трехдневного похода. Он думал выследить, узнать, кто шакалит, ворует золото. Ушёл Надмирский – и не вернулся. Обратную дорогу потерял. Зато нашёл другие подземные пути, на которых ему повстречались племена ацтеков, инков. Много лет он вместе с ними в Южную Америку ходил – длинными подземными дорогами, слабо озарёнными самородком солнца; было такое, горело сквозь граниты гор, сквозь моря, озёра и долины. Потом другие жители подземных деревень и городов – представители племени майя – ходили с ним до Северной Америки. А затем он уже сам приноровился – изучил язык, обычаи и нравы подземных стран, и его там принимали как родного. Хорошо там было – ни дождя, ни ветра; он привык спать на голой земле, привык и даже полюбил ту скудную еду, которую дарило подземелье. Его не пугала живая трёхпалая лошадь – меригипус, иногда встречавшаяся на пути. Его не волновали мастодонты и динотерии – доисторические слоны, которых учёные давным-давно похоронили в своих диссертациях, а на самом-то деле эти слоны были живы-здоровы и применялись как терпеливая рабочая скотина, как живые машины. Его уже ничто не удивляло под землёй и не пугало. Глаза его понемногу слепли, покрываясь какими-то бельмастыми снежинками. И душа в нём понемногу слепла, глохла и он, скорее всего, на веки вечные под землёй остался бы – благо, что не надо хоронить, а надо просто-напросто найти сухую нишу и вовремя залечь туда, как залегает зверь, когда почует сладковатый запах смерти. Но тут случилось так, что он увидел поезд – какой-то странный поезд, без огней, без привычного шума колёс и жаркого дыхания паровой машины. Видение это было настолько кратким, что он не поверил глазам. Однако он стал приходить к тому месту, где померещился поезд и вскоре понял – это не галлюцинация. Поезда под землёй время от времени действительно проезжают – на перекрёстках пространства и времени. И если изловчиться, запрыгнуть на подножку поезда, можно уехать в прошлое или оказаться в далёком будущем. Так ему сказали древние ацтеки, так говорили инки, майя. И тоже самое сказали ему и Данте, и Вергилий, которых он поочерёдно встретил на пере путьях. Но никто из них не знал, где ходят поезда, которые увозят ни к прошлому, ни к будущему, а к настоящему. Что ему делать в прошлом? Или в будущем? Там нет ни друзей, ни родных. В настоящем, только в настоящем можно быть по-настоящему счастливым человеком. И тогда он стал искать пути-дороги, где можно будет встретить поезд, который довезет его до настоящего.