Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 132)
– Кого бери?
– Алмазы. Кого? – Бледный король вздохнул, вытирая мокрый подбородок. – Ты помог мне. Прими гонорар.
Психофилософский покосился на драгоценности. Поморщился.
– Извините. – Он попятился к двери. – Там люди зовут.
Помогая многочисленным больным – насколько это было возможно в походных условиях – профессор едва не рехнулся, наблюдая такие картины, какие ни разу ему наблюдать не приходилось, несмотря на огромный опыт работы в медицине. Появляясь, например, в палате – ну, то бишь в купе с табличкой «Нефтяной король», – профессор видел нефтяной фонтан, тугой струёю хлещущую из горла короля, корчившегося в судорогах. Заходя в палату «Лесного короля» – в богатое купе, пахнущее свежими соснами и земляникой, – профессор находил под одеялом бревно с глазами. «Лесной король» – человек из плоти и крови – самым странным образом превращен был в дерево, уже гниющее, трухлявое, изрядно подпорченное жуками-короедами. Руки лесного короля были похожи на сучья – иголка шприца гнулась или даже ломалась, когда профессор предпринимал попытку сделать укол. А если укол внутривенной иглой удавался – внутривенные иглы похожи на гвозди – на руке лесного короля лениво расплывалась не кровь – желтовато-клейкая смола. А в жилах у какого-то господина, который управлял двумя или тремя ликёроводочными заводами – чёрт знает, что в тех жилах протекало; в левой руке струился чистейший спирт, а в правой – пятизвёздочный коньяк. Как это могло быть? Как человек этот жил? Непонятно.
Впрочем, думать и гадать профессору было некогда – только поспевай по длинным коридорам вагонов, где на дверях сверкают сногсшибательные таблички.
Исполняя свой врачебный долг, профессор оказался в том купе, на дверях которого почему-то не было таблички. Он зашёл туда, заслышав девичьи стоны, вызванные всё той же пресловутой невесомостью или космической перегрузкой; все в поезде от этого страдали, но никто ещё в бреду, в беспамятстве не говорил так много.
Профессор посидел у изголовья, послушал отрывки из печальной девичьей повести о какой-то несчастной любви. Понимающе покачал головой.
– Мне тут делать нечего, – произнес, поднимаясь. – Вам нужен покой – вот лучшее лекарство.
– Нет, – приоткрывая глаза, неожиданно сказала незнакомка. – Мне нужно увидеть его…
– Кого? – спросил профессор, стоя у двери.
– Златоуста.
Чемоданчик с медицинскими причиндалами дрогнул в руке профессора – чуть не упал.
– Кого? Как вы сказали?
– Златоуста. – И опять незнакомка стала говорить, точно в бреду: – Я так люблю его… Давно… Уже сто лет… Я просто погибаю без него…
Вернувшись от двери, Клим Нефёдыч присел на край постели. Разнокалиберные глаза его вдруг засияли от золотого какого-то чувства, всколыхнувшегося в душе.
– Я вам скажу как доктор, как профессор… – Он снял очки, волнуясь. – Человек может прожить без пищи, без воды и без огня, но без любви – извините за пафос – человечество обречено.
– Я так рада, – прошептала девушка, – я так рада, что вы понимаете…
– Ну, я же не бревно, – не без гордости сказал профессор. – Я же не лесной какой-нибудь король. Короче так, голубушка. Вот вы маленечко в себя придёте и я вам устрою свидание.
– Свидание? – Незнакомка вздрогнула. – Я не ослышалась?
– Нет. – Профессор улыбнулся. – Хоть я и не волшебник, но чего не сделаешь ради такой очаровательной девушки.
Мутными глазами удивлённо посмотрев на профессора, незнакомка неожиданно приподнялась.
– Вы не шутите?
– Я теперь серьёзен как никогда. Поверьте.
– Вы его знаете? Вы его видели?
– Знаю. Видел.
– Где? Где? Скажите, умоляю.
– В кабине поезда.
– Какого поезда?
– Вот этого самого, который вас так сильно укачал.
В купе возникла пауза. В глазах у девушки – туманных, прохладных минуту назад – вспыхнули искры надежды.
– Правда? Но если вы шутите… Нельзя так шутить…
– Да нет же. Серьёзно. Только это между нами. Договорились? Девушка приподнялась, придерживая простынь возле груди.
– Отвернитесь, пожалуйста. Я оденусь.
Через пару минут, когда профессор снова повернулся, – он чуть не упал от обалдения. Перед ним стояла цветущая царевна – роскошная корона отяжеляла голову. Профессор – он сначала глаза протёр – с удивлением стал рассматривать золотые, филигранью отделанные пластины, каждая из которых украшена драгоценным камнем и жемчужинами; вершина короны увенчана довольно крупным золотистым яблоком, по бокам которого горели четыре камня: синий и жёлтый яхонты, рубин и жемчуг.
– Галлюцинация, – прошептал профессор, качая головой, – первые признаки невесомости.
– Идёмте! – повелительно сказала царевна и, чуть улыбаясь, добавила: – Если обманули – вам дорого придётся заплатить!
– О, да, Ваше Высочество! – склоняя седую голову, ответил Клим Нефёдыч. – А можно вам задать один вопрос? Как это вы очутились в такой тёплой компании? В поезде этом… Кто же посмел сюда вас посадить?
– Я сама, – спокойно сказала царевна.
– Как? – воскликнул потрясённый профессор. – Значит, вы просто не знали, куда направляется этот поезд!
– Нет, я знала.
Клим Нефёдыч руки вверх поднял.
– Ну, тогда я вообще отказываюсь что-то понимать в ваших царских поступках.
– Я вам попозже разъясню. Идёмте.
Вышли в коридор, устланный богатыми коврами. Девушка в царской короне, шагая за профессором, остановилась, удивляясь непривычной тишине. Ни грохота тебе, ни гула, как это всегда бывает на поездах. Вот что значит, суперсовременный. Подойдя к небольшому окну, окованному морозцем, девушка глянула вдаль и ничего не увидела – пустота от горизонта до горизонта. А когда она вниз посмотрела – ей сделалось дурно.
– Ой, – прошептала она, роняя корону и в полуобмороке повисая на руках профессора. – Ой! Мы что – летим?
– Летим, Ваше Высочество, – ответил провожатый. – Давно уже летим. Сначала мы летели в тартарары, а теперь я даже и не знаю…
Девушка пришла в себя – твёрдо встала на ноги.
– А как же он без крыльев-то? – спросила, пожимая плечами. – Такой большой, железный и летит.
– Не знаю, врать не буду, Ваше Высочество. У ямщика спросите. У машиниста. – Провожатый посмотрел на голову девушки, потом под ноги и растерянно пробормотал: – Ваше Высочество! А где же корона?
– Какая корона? – Девушка улыбнулась. – Вам показалось.
– Да? – как-то вяло удивился профессор, как человек, уставший удивляться. – Переход к невесомости творит чудеса.
Медленно пройдя вперед по ходу поезда, они оказались перед тяжёлой дверью с надписью «Посторонним вдох воспрещен».
– Такую надпись мог сделать только Абра-Кадабрыч, – прошептал профессор, улыбаясь.
– А кто это? – спросила девушка.
– Скоро узнаете. – Профессор нажал на кнопку внутренней связи и представился. – Я пришел. И не один.
– Кто с вами? – уточнил динамик над головой. – Человек из племени ацтеков?
– Плохо слышно, командир, – слукавил профессор. – Пропустите, а то здесь дышать уже нечем, потому что посторонним вдох запрещён.
Тяжелая дверь – медленно, со скрипом – отворилась, и они оказались в просторной кабине поезда, где всё блестело, сияло и помигивало крохотными разноцветными лампочками, похожими на россыпь рождественских огоньков. Современное оборудование здесь удивительным образом сочеталось с патриархальщиной. Рядом с дорогой компьютерной техникой – паровозная топка, в которую старый бородатый кочегар лопатой швырял какие-то серебряные куски, похожие то ли на мрамор, то ли на сахарные головы.
Ямщик-машинист в эти минуты сосредоточенно держал в руках «вожжи» необычного поезда, поэтому не сразу обратил внимание на вошедших. Девушка, приободрённая этим обстоятельством, подошла поближе – получше рассмотреть хотела ямщика, лицо которого наполовину скрывала тень от какого-то мудрёного прибора. Ей только было видно, что этот человек одет с иголочки; голубоватая рубаха с галунами, строгий чёрный галстук, белые перчатки.
Ощутив на себе пристальный взгляд, машинист мимоходом глянул на профессора, на девушку.
– Ну, как? – громко спросил. – Впечатляет?
– Ещё бы! – ответил профессор. – Даже в кино такого не увидишь!
– Кино – это подделка под нашу жизнь, – глубокомысленно заметил ямщик, – живая жизнь куда как интересней! Во, смотрите – ох, какой вахлак летит!
Профессор поправил очки.