Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 103)
– Большой, большой иконостас! Постарался Анатас! – пробормотал посетитель.
– А это кто такой?
– Сатана. Если вы посмотрите на него со спины – Анатас.
Это он вас награждает. Он вас вдохновляет на такую дрянь.
– Выбирайте, пожалуйста, выражения! – предупредили его. – А то могут быть неприятности!
– Неприятности? Да, неприятности могут быть. И неприятностей, прошу заметить, может быть гораздо больше, чем вы думаете! – И при этих словах посетитель стал рукава закатывать. – Что не нравится мне в этих книгах? Вам показать? Только – чур! – без обиды. Договорились? – Странный посетитель подмигнул. – Итак. По вашим просьбам. Какой фолиант взять прикажете?
– Любой. Ну, хотя бы вот этот… Он был недавно представлен на премию «Современный шедевр». Одна из высоких наград! – гордо сказал молодой человек и положил перед ним книжный кирпич.
Странный посетитель несколько секунд – напряжённо, пристально – смотрел на книгу, точно удав на кролика. И вдруг тяжёлый фолиант зашевелился на столе – пополз по полировке, слегка поскрипывая кожей переплёта.
В кабинете стало тихо. Книга сама собой открылась на последней странице – на содержании. И в следующий миг содержание книги стало превращаться в содержимое книги. Со звоном полетели на пол наручники, горохом посыпались патроны, пистолет с глушителем глухо бухнулся; штемпельная подушечка для снятия отпечатков пальцев; лупоглазая лупа в золочёной оправе; краснокожее служебное удостоверение. Но это была ещё присказка.
Жуткая сказка началась тогда, когда из книги закапала кровь – тёмно-багровая лужица по полу растекалась. Зашелестели денежные знаки, полуобгорелые, испачканные кровью. Потом на стол редактора выплеснулась жижа, воняющая канализацией.
Работники издательства поначалу побелели, а затем в кабинете началась истерика. Какая-то девица визжала и ногами топала, ломая каблуки. Парни суетились, хлопали дверями.
В кабинет вошёл Ардолионский – солидный, пузатый директор издательства, стал кричать и призывать к порядку.
Посетитель усмехнулся в бороду и с ног до головы оглядел директора, уши у которого поблёскивали зеркальным блеском.
– Антигер Дубосолыч, – вежливо поинтересовался посетитель, – вы теперь отечественным лезвием бреете свои лопухи? Или заморские предпочитаете?
– Я предпочитаю обойтись без милиции, – сурово сказал директор. – Поэтому прошу вас по-хорошему: покиньте офис.
– Вот и я прошу вас: не печатайте больше такое дерьмо. Я ведь показал вам малую толику содержимого этой книжонки. А если я тряхну другие книги? Что здесь будет? А? Последний день Помпеи, вот что будет. Теперь вы представляете, чем завалили всю страну? Или вы всё ещё сомневаетесь? – Седобородый волшебник взял первую попавшуюся книгу, стоящую на полке. – А ну-ка, ну-ка, что тут у вас? – раскрывая книгу, забубнил он, как пономарь.
И через несколько секунд на столе у молодых издателей появилось то, о чём написано в книжонке, напечатанной полумиллионным тиражом. Побелевшая девица, склонная к истерике, опрометью выбежала из кабинета, и где-то в углу коридора послышалось не дамское рычание, сдавленный кашель и плачь.
Ардолионский, теряя самообладание, вдруг схватил какую-то железную фигурку и собрался шарахнуть по голове посетителя. Но не шарахнул, потому что седой посетитель стал пристально глядеть в глаза директора. Молча глядел и нежно улыбнулся улыбочкой блаженного. И директор, сам того не желая, выронил железную фигурку и, словно виноватый школьник перед учителем, руки по швам опустил.
– Правильно, – похвалил посетитель. – А то я могу рассердиться. Возьму вот эту книгу и вывалю на стол всё её содержимое. А ну-ка, посмотри, как это называется. «Приключения ассенизатора». Ну, что? Угостить?
Бледнея, Ардолионский рухнул на колени и начал головой трясти, как безумный, всё ниже и ниже склоняясь к ногам посетителя. «Ардолион, который бреет уши», вспомнил свою истинную сущность и стал ушами чистить ботинки посетителя, только уши-то были не шерстяные, побритые, и потому эффект был нулевой, если не считать того, что сердце дрогнуло у посетителя – не ожидал, что удостоится подобной чести.
– Ладушки. – Он ухмыльнулся, довольный эффектом. – На сегодня хватит. Только дайте мне слово, что больше вы не будете издавать подобное дерьмо. А иначе… Ну, вы меня поняли?
– Поняли! – поднимая руки вверх, сказали издательские черти во главе с директором. – Только вы всё это, пожалуйста, уберите, оно же пахнет.
– Неужели? А мне говорили, что деньги не пахнут. Сколько вы заработали на этой порнографии? Молчите? Ну, так я вам скажу… – И тут убогий странник назвал астрономические цифры, какие знала только бухгалтерия издательства, да и то подпольная, которая помогала уходить от налогов. – Вот так-то, милые. На прощанье этот удивительный волшебник так молодо шарахнул дубовой дверью – со стенок попадали дипломы, застеклённые в рамочки, благодарственные письма и портрет полководца Нечестивцева, который отныне висел в каждом присутственном месте.
– Кто это был? – зажимая нос платком, спросила дама, из коридора заходя в кабинет.
– Сумасшедший какой-то, кто же ещё? – прошептал директор и неожиданно ударил себя ладошкой по мокрому лбу: – Златоуст! Конечно, это он! Как я раньше не допёр? А кто ещё такое мог сотворить? Он словом останавливает солнце и словом разрушает города! Надо позвонить в милицию! За него куча денег обещана!
– Шеф, – заговорщицки шепнул кто-то над ухом, – озолотиться можно! Давайте пойдём, проследим, где он живёт, потом сообщим, куда следует!
Издательские черти отрядили самого проворного и самого смышлёного работника, но было поздно. Убогий странник затерялся в толпе и в суете проспекта. А через несколько дней следы убогого странника обнаружены были ещё в одном издательстве, где он продемонстрировал издателям содержимое двух или трёх боевиков и детективов – залил кабинеты кровью и гноем, помоями. И теперь никаких сомнений не оставалось – это был Златоуст, владеющий языком богов; никто другой такие штуки не мог проделывать: напечатанное слово вдруг становилось овеществлённым. И вот тогда открыли «сезон охоты» на Златоуста.
Скрываясь в парках и садах, в заброшенных домах и теплотрассах, он отступал всё дальше, пока не оказался далеко за городом. И там, на пыльной дороге, неожиданно встретилась Музарина, Музочка, Муза Вдохновеньевна, внучка Старика-Черновика. Бедный скиталец обрадовался, как только может обрадоваться человек, неожиданно встретивший родную душу. Разговорились. Музарина-Музочка не знала, где теперь дедушка, жив ли, нет ли. Да и сама она, едва живая, давно уже бродила по дорогам, питалась подаянием; в деревнях и сёлах не гнушалась делать хоть какую-то работу, лишь бы корку хлеба получить.
– Нашла бы себе какого-нибудь богатенького Буратино, – посоветовал бедный скиталец. – Будешь у него на содержании, как у бога за пазухой.
– Нет, – сказала Музочка, влюблёнными глазами глядя на него. – Мне нужен только ты, Златоуст.
– Да какой я, к чёрту, Златоуст? Не видишь разве? Моя поэзия здесь больше не нужна и сам я здесь ни капельки не нужен…
– Неправда. Ты нужен мне. И людям.
– Перестань, Музарина. Не обижайся, но тебе сейчас нужно держаться подальше от меня. Я в розыске. Иди, моя хорошая, иди своей дорогой. Может, свидимся когда-нибудь ещё.
И он ушёл, хоть сердце ныло и хотелось прижать к себе эту милую Музочку, погреться у золотого женского тепла, но он не мог себе позволить этой роскоши. Расслабившись, он мог погубить и её, и себя. А через день Муза Вдохновеньевна опять оказалась у него на пути; видно, бродила по его следам. И тогда они вдвоём стали бедовать. «Златоуст и Музарина, – думал он. – Славная парочка, обхохочешься. Может быть, её поколотить, чтобы отстала? Так ведь не отстанет. Придётся показать моё берлогово!» Небольшое, но уютное берлогово находилось в тёмной чащобе, куда не всякий зверь дорогу сыщет. Место глухое, но обзор открывался хороший – с пригорка.
Луна по ночам поднималась над крышами и куполами Стольного Града, и этот странный белоснежный свет луны, чуть-чуть зеленоватый, чуть васильковый так холодно, так мертвенно взблёскивал на камнях и стёклах, словно это вовсе и не город – ледяные гигантские глыбы, нагромождённые каким-то вселенским хаосом. Именно так казалось – издалека. И потому была в душе печальная уверенность: если ты пойдёшь туда за капелькой тепла, за крошкой хлеба – ничего не добудешь среди ледяных изваяний. Ни ради Христа не добудешь, ни ради другого святого. И оставаться дальше в Стольнограде никакого смысла не было. Более того – было опасно. Его обложили как волка, и он шкурой чуял: день за днём сужается жестокое кольцо загонщиков.
Целыми днями Златоуст и Музарина отсиживались в логове.
– Знаешь, – говорил он, – когда тебя не было, я тут в одиночестве готов был волком выть на луну. Мне частенько вспоминался Герман Гессе: «Как же не быть мне Степным волком…»
И Музарина, родная душа, подхватила:
– Как же не быть мне Степным волком и жалким отшельником в мире, ни одной цели которого я не разделяю, ни одна радость которого меня не волнует…
– Именно так. – Златоуст зубами заскрипел, с трудом удерживаясь от того, чтоб не обнять Музарину. – Теперь и я, жалкий отшельник, под этими словами подпишусь.