Николай Гайдук – Златоуст и Златоустка (страница 102)

В ответ ему спокойно улыбались, поедая райские лотосы, потягивая кофе и покуривая сигаретку.

– Новая эпоха на дворе. Что ж вы хотите?

Он горячился, он пытался доказать, что нельзя в книги тащить весь тот бардак, который творится теперь. Он говорил, что ненависть, бесчестие, безжалостность, гордыня, бессердечие и многие другие понятия этого страшного ряда – всё это очень скоро ослабит, обескровит и убьёт нашу великую литературу. Посохом Гомера он стучал об пол и завершал свою тираду странным заклинанием:

– Явится миру защитник! Придёт! Соберёт вокруг себя светлое воинство и поведёт его на князя Тьмы!

Литературные барышни и молодые беспечные борзописцы смотрели на него, как смотрят на больного.

– Ну, вот когда защитник этот явится, тогда мы и поговорим.

А сейчас, извините, нам некогда. Время – деньги.

– И причем не просто деньги – доллары, – подхватывал странный посетитель. – И даже не доллары – золлары. Вам не знакома такая валюта? В каждом золларе – тридцать сребреников. Вот какой гонорар вы получаете, милые.

Сумасшедшая эпоха перемен ошарашивала, сбивала с ног напором и нахальным натиском. Вчерашние блюстители морали и чистописания занимались такими непотребными делами, такие номера и штуки выкомуривали – в кошмарном сне увидишь, не проснёшься. Антигер Солодубыч Ардолионский, подхамелюга, лизоблюд и угодник, в литературных кругах известный, как «Ардолион, который бреет уши», – высоко забрался, умел и знал, кому ботинки почистить ушами, похожими на мохнатые рукавицы. Когда-то он возмущался даже словосочетанием «голая равнина», «голая вершина», всё ему хотелось одеть в телогрейку или в рабоче-крестьянскую синюю блузу. А если у кого-то на страницах мелькала обнажённая дамочка или мужчина – хватал редакторский топор, и летели клочки по закоулочкам. А теперь господин Ардолионский открыл своё издательство и начал выдавать на-гора такую «голую» продукцию, мама не горюй. И подобных издателей теперь по стране – как собак нерезаных. «Герои нашей эры совсем не знают меры! Они уже раздели всю страну! Последняя рубаха на кону»!»

Однако, не все раздевали страну, были и такие, кто одевал. Катрина Кирьяновна, бывшая директриса издательства, много лет процветавшая почти как царевна, перед которой сотни авторов шляпы снимали, кремень и оплот домостроя и нравственности, она переменилась до неузнаваемости. Эта забабёха теперь была похожа на пышную «Красавицу» Кустодиева, которая бесстыдно оголила крепкие ляжки. Красавица эта занималась прибыльным делом – шмотками. Катрина Кирьяновна вышла замуж за какого-то дальнего родственника полководца Нечестивца и широко развернулась, придумала сеть магазинов и завалила прилавки заграничными тряпками: трусики, бюстгальтеры, шубы из енота, чернобурки, кролика и русского медведя.

Преображённый обалдел, когда пришёл в издательство «Высокая печать», а там одна сплошная «высокая печаль» и тяжелый запах нафталина.

– Вы что-то хотите? – спросила мадам Нечестивцева.

– Не продаётся вдохновенье, но можно трусики купить, – пробормотал Преображённый. – Ах, царица небесная! Что происходит?

– А в чём, собственно, дело? – не поняла предпринимательница.

– Мне приснился чудный сон про одну знакомую мадам, – стал рассказывать Преображённый. – Эту мадам зовут Катрина Кирьяновна. Приснилось, будто она захомутала одного богатенького иностранца, уехала за море-океан, чтобы вернуться в город Святого Луки и там открыть бордель. Представляете, какой кошмар приснился.

– Пошёл отсюда, псих, – фыркнула мадам Нечестивцева. – Или охрану позвать?

– Ох, рано встаёт охрана… – Псих посмотрел куда-то в дальний угол, где громоздились горы заморского тряпья, и поморщился. Там, на роскошных чернобурках и енотах, два полуголых человека занимались, мягко говоря, любовью. Изредка мелькало краснокирпичное крепкое седалище охранника, а вслед за этим – белыми стройными берёзками – к потолку взлетали ноги юной продавщицы, которая кусала шубу кролика, чтобы не визжать от сладкой боли, потому что у проклятого охранника раскалённый ствол был такого крупного калибра, что просто застрелиться и не встать.

По поводу того, что «приснился дивный сон» – это правда. Он действительно видел какие-то вещие сны. И в этом отношении, и во многом другом он, конечно, был псих, его психика была расшатана, расширена до размеров космоса. От рождения или от неба, где он побывал, в душе разгорался неудержимый огонь, грозящий испепелить. И потому, наверно, седина как пепел день за днём проступала на голове, на лице. Первый пепел седой щетины, обметавший лицо, скоро превратился в белоснежный ком – борода лежала на груди. Дешевая обувка поизносилась, одежонка поистрепалась. И только глаза по-прежнему горели светом надежды и веры на лучшее, хотя никаких оснований, кажется, не было.

Лица людей, которые он созерцал в водовороте площадей и проспектов, мелькали перед ним, словно цветные камешки в калейдоскопе, из которых постепенно складывалось общее лицо – лицо эпохи. И непривычно, странно было видеть, как сильно изменилось это лицо: на нём всё больше проступали черты жуликоватости, жестокости и даже порочности. Откуда-то из тьмы вчерашних подворотен, из-за колючей проволоки – да и просто из народной гущи – на божий свет дерзновенно стали вылупляться холодные глаза, тонкие безжалостные губы, крепкие загривки и тугие кулаки, чугунными гирями отвисающие до коленок. И это новое лицо эпохи заговорило новым языком. Жаргон всё больше вторгался в жизнь – язык подворотни, язык блатоты и весёлый язык фраеров, прославляющих гнилую романтику тюрем и лагерей. И весь этот бурный поток, скопившийся за плотиной цензуры, со страшной силой вырвался на волю – только обломки от плотины брызнули. И никто не собирался восстанавливать плотину. Печальный странник в этом убедился. Уходя из одного издательства, он приходил в другое – ничем не отличавшееся. В кабинетах, где была дорогая заграничная оргтехника, сидели хорошо упитанные, хорошо одетые молодые люди, за душою у которых он видел дорогие иномарки, море, пальмы, белый теплоход и чёрный Содом с Гоморрой.

– Если вы курс не измените, – предупреждал он, потрясая посохом, – вы непременно сядете на мель!

– Нет, мы на плаву, – с улыбкой отвечали издатели. – А вы? – Они многозначительно смотрели на драную одежду посетителя. – Вы, похоже, сели на финансовую мель. Если не хуже. Финансовая пропасть, как сказал Остап Бендер, самая глубокая – в неё можно падать всю жизнь.

– Вот-вот! – горячо подхватил посетитель. – Вся страна теперь у нас – сплошные Бендеры. Все бегают с ножами, золотого телёнка мечтают зарезать, а попутно режут мирных граждан!

– Первоначальное накопление капитала, – с улыбкой отвечали, – никогда не проходило безболезненно. Возьмите страны Запада…

– Запад – это западня! – горячился посетитель и, проявляя изумительную эрудицию, просвещал работников издательства: – Понятие «первоначальное накопление капитала» впервые было упомянуто в трудах Адама Смита и развито Марксом в виде пресловутой теории первоначального накопления, но теория от практики также далека, как Северный полюс от Южного. Молодые люди переглядывались, пряча улыбки, пили кофе, закуривали, райские лотосы кушали и от чистой души, от чистого сердца угощали бедного странника. Отказываясь, он начинал рассказывать им сказку про каких-то лотофагов, которые вот эти лотосы выращивают на далёком острове Бурьяне. Вкусные лотосы, тут спору нет, но за удовольствие надо платить. И плата будет очень дорогая. Молодые люди скоро мать родную позабудут, Родину предадут, или загнутся где-нибудь на Острове блаженных.

На него смотрели с недоумением.

– О чём это вы сейчас так горячо говорили?

– О том, что совесть надо иметь и не печатать бесовскую графомань.

– А вы, простите, профессионал? Так почему же вы прозябаете в нищете? Писатель, если он профессионал, должен пером зарабатывать.

Посетитель опускался на свободный стул, закидывал ногу на ногу – драная подмётка становилась видна.

– Фамилия Флобер вам знакома? Так вот. Этот самый Флобер на своих книгах не зарабатывал. Он даже порой доплачивал за их издание. Ну, например, за «Мадам Бовари». Кстати, эта «Мадам» принесла издателю большие барыши, а Флобер даже в суде проиграл – пришлось ещё к тому же оплачивать судебные издержки. Вот такие вы ушлые, братцы-издатели. Да-с. И таких примеров много можно привести. Так что вы деткам своим, если они у вас есть, мозги будете пудрить насчёт того, что писатель-профессионал пером добывает свой хлеб. Оно, конечно, так. Но не всегда. Бывают времена, когда лучше не писать, чем продаваться за тридцать сребреников.

Ну, а потом случилось то, что и должно было случиться. Однажды в каком-то сто первом издательстве он обнаружил книги, которые – по его глубочайшему убеждению – страшно было в руки взять. Убогому страннику стали, конечно же, возражать – это, дескать, хорошие книги, их люди читают запоем. Вот, посмотрите, говорили ему, сколько у нас уже всяких наград, полученных на книжных ярмарках. Сердито сопя, он осматривал стены, где живого места не найти – везде сверкали многочисленные рамы и рамочки; под стёклами красовались благодарственные письма на разных языках, дипломы и прочее, прочее.