Николай Гайдук – Волхитка (страница 78)
– Тэхнику надо бэречь! Прямо скажем: як бабу! – воспитывал старшина Дуболомчик в бараке, то поднимая палец к потолку, то почёсывая обмороженный нос. – Тэхника дорогая, заморская. Ты к ней с душою – надолго хватит… Ослобонился ты, к примеру, а через годик, смотришь, снова рога замочил. Пришёл, а она уж тебя поджидает, як самая верная баба. И зубья скалить нечего, я дэло говорю…
Да, к зиме, как правило, остывает вольный гул в крови.
Но в правилах есть исключения.
Предзимним вечером в тайге, в местечке с «лирическим» названием Решёты, на вышках закрутились прожекторы, полосуя ледяную темноту – побег!..
Лохматыми клубками по следу покатились умные немецкие овчарки и потянули в поводу охранников – потных, яростных, готовых скорее собаки наброситься и растерзать в бега подавшегося сволочного зэка…
В сапогах давно портянки смялись: гвоздит кровавая мозоль; остановиться бы, перемотать, но остервенелая овчарка взяла горячий след и прёт, и прёт, как лошадь: покуда горячо – надо ковать, хоть сдохни!.. Вперед, вперед, вперед!.. Карабин колотит по спине, по заду, точно кто подстегивает: гони, гони, служивый!.. Поймаешь горбача, ну, то бишь, беглеца, так выгорит медаль. А упустишь – сгорбишься от гнева начальника лагеря. Вот и собака, стерва, жилы рвёт, старается, как на медаль… Пролетают, освещённые фонариком, перелески, вырубки, чащобы, укрытые стужёным инеем. Прочный повод руку растянул, кажется, метра на два… и ещё растягивает, сука! Во неутомимая какая!.. Хоть бы ты со следа, что ли, сбилась на минуту – в глазах темно!..
Солдат споткнулся и, раскинув руки, рухнул в гнилом распадке на краю болота. И овчарка дальше рыскала сама – среди мёрзлых кочек, среди жёлтых листьев под берёзами, среди вечнозелёных кустов багульника… Но вскоре неподалёку раздался её громкий предсмертный визг.
«Руками заломал, наверно, гад! Умеет!»
Остановились, переводя дыхание. Беглым огнём из карабинов прочесали темень в деревьях и за болотом. И чуть не ухайдакали Матёрого. Свинцовый «клык» рванул фуфайку на левом предплечье – и в рукаве потеплело от крови, намокло.
«Молодцы, кумовья! – азартно и осатанело скрипнул он зубами. – Дали фору своим сукам! Теперь пойдут по крови – только держись!.. Но вот что странно: эта стерва почему подохла? Десяти шагов не добежала – и конец! Что? Сердце лопнуло? Бывает. Но почему тогда визжала как под ножом?.. Загадочка».
Матёрый скатился береговым каменистым откосом и утопил следы: бежал рекою – ледяной, собачьей: всю дорогу щиколотки «грызла». Скоро натолкнулся на поваленное дерево – мостом лежало над шумной горловиной. На четвереньках и ползком перебрался на другой берег, сбросил бревно, чтоб врагу не досталась эта переправа, и немного повеселел.
За рекою тихо; даже слышно, как сердце под бушлатом бухает – натружено, ровно. Это пока что разминка для сердца; главный бег впереди – на износ, на измор и на разрыв разбухнувшей аорты.
Он голову поднял.
Звёзды снежным светом искрятся в вышине и от земли доносит скорым снегом… «Скорее бы! Неужто подведёт?» – засомневался беглец, глубоким вырезом ноздрей прихватывая воздух и оглядываясь на ходу.
Невероятно, а всё же факт: звериная память Матёрого, нечеловечий инстинкт перед побегом подсказали: «Можно! Рискни! Скоро снег!» И он доверился, рванул. А теперь немного сдрейфил: вдруг ошибся?.. Настигнут! Порвут!..
Солдаты тем временем с ходу взяли реку – нешироким бродом. В сапогах захлюпало.
Собаки отряхнулись впопыхах и закрутились по кустам шиповника, шматками оставляя шерсть на мёрзлых ветках и людей принуждая царапаться, драть одежду, как в колючей проволоке. Настырные, истосковавшиеся по работе, овчарки нашли-таки, «подняли» влажный след, головокружительно пахнущий кровинками. И по новой свистопляска началась: через ельники, сосны, овраги, ручьи, валуны…
Помаленьку светало. Точнее, синело в прогалах меж деревьями и сопками, где медленно взбухало под землею солнце.
Погоня углубилась в дремучую тайгу. Кругом студено, глухо. Деревья тут стояли такими толпами – напрямки не пройдёшь. Но всё же встречались полянки, подсеребрённые инеем…
И опять овчарка слетела с поводка. На этот раз охранник сам пустил: немного оставалось до Матёрого; видна была бегущая фигура на поляне; трещали сучья под ногами зэка…
И опять раздался тот же предсмертный визг…
Фонариком освещая дымящееся горло кобеля, зарезанного под кедром, солдат ожесточённо сплюнул рядом с красной лужей и выругался:
– Ни фига не пойму! Давит он их, как цыплят!
– Матёрый потому что…
– Ерунда! Здесь что-то другое. У обеих собак одинаково перехвачено горло…
– Ладно, некогда! – прикрикнул старший. – Погнали дальше!
Но дальше погоня пошла с пробуксовкой, с прохладцей. Овчарки, обнюхав погибшего пса, почему-то утратили пыл: держали след, но рвать «как на медаль» не хотели больше – свежим волком пахло рядом с сапогами беглеца.
Утром снег посыпался – крупными лохмотьями, на фоне встающего солнца похожими на жёлто-красные рваные листья.
Овчарки, по инерции пропахавши несколько десятков метров, потеряли след и заскулили, волчками вращаясь между кустов и деревьев. Чуткими носами тыча в белый зябкий пух, собаки с потаённой радостью посматривали по сторонам – запах волка пропал.
Потные, усталые солдаты умылись в ручье, раскатали шинельные скатки и оделись: тела, остывающие после бега, пробирал морозец. Покуривая, дождались охромелого радиста, и вышли на связь.
– Стахей сам себя амнистировал, – понуро доложили. – Тут снегу по колено. Он ушёл.
– Снег?! – хрипло горланил в наушниках разъярённый начальник лагеря. – Какой там к чёрту снег?! Тут нету! Что вы мне морочите голову?! Где вы? Где?.. В районе Гнилой Балки? Ну, матерь вашу! За такое дело загнать бы вам под кожу дурака!.. Высылаю вертолёт! Готовьте место для посадки! Ищите! И если вернетесь с пустыми руками – пощады не ждите! Мне хоть голову, хоть ухо от этой падали, но привезите!..
Солдаты обозначили посадочный круг среди гнилых поваленных осин. Два посадочных костра по краям поляны запалили – сырые ветки задымили чёрно и густо. Тайга, отяжелённая внезапными снегами, ссутулилась. Присмирела. Там и тут видны были обломленные кедровые лапы – хрупкие ветки не выдержали снегопада.
Прислушиваясь к небу, охранники устало сокрушались:
– Где это ухо проклятое взять?
– Хоть иди в деревню и стреляй кого-нибудь!
– А мне, между прочим, старый один конвоир, он когда-то жил у нас в райцентре, по пьянке признался, что они в свое время, в тридцатых годах, так и делали на Колыме. Упустят горбача, а чтобы отчитаться перед начальством, прихлопнут рыбака в тайге или охотника, уши отрезают и порядок.
– Да ты что? Серьёзно? Ни хрена себе… Вот такую стерву я сейчас прибил бы, не моргнувши глазом! И уши бы оттяпал с удовольствием!
Раздражённые солдаты поглядывали в сторону зари, располыхавшейся было в распадках, но теперь погашенной густыми хлопьями, издалека похожими на хлопья сажи.
– Ты смотри, что творится! В трёх шагах не видно ни черта!
Голодные, холодные охранники ждали, ждали и «все жданки съели»: скоро снег усилился и закружил над зоной – распотрошённой ватой из фуфайки. Поднимать вертолёт стало небезопасно и бестолку – видимость пропала.
Снега спасли Матёрого – не выдали; снега сказали, где находится ближайшая охотничья избушка: лыжня по косогорам повела в распадки, синие от предвечернего сумрака; путь оказался длинный – свежие сугробы месил почти всю ночь.
В животе от голода кишки узлом завязывались, и Матёрый попутно стал проверять нехитрые охотничьи ловушки – лыжня к ним приводила. Перед рассветом в руках у него трепетала добыча – юркий тёплый зверёныш. Предвкушая долгожданную жратовку, Матёрый заулыбался и, удавливая зверёныша в кулаке, заурчал нечеловеческим голосом – в ответ на обречённый писк. Облизнулся, обнюхал… И долго потом золотыми зубами, как мясорубкой, переламывал хрустящие косточки; жевал, захлебываясь кровью, живое, нервно бьющееся мясо, и выхаркивал густую шерсть, режущую дёсна и язык, – точно шерстяную варежку глодал.
В охотничью избушку приплёлся он к полудню – мутное солнце висело над заснеженными головами сосен. В избушке пусто, но тепло – в камельке ещё хранилось рассыпное золото тлеющих углей. И хорошо, что пусто – мелькнуло в голове – грех на душу не брать; новая лыжня охотника от избушки уходила в новые какие-то распадки.
Стахей переоделся. (Раненое предплечье перевязал). Свои, арестантские, тряпки спалил, чужие напялил: не то, чтобы впору пришлись, но ничего, сойдёт на первый случай.
Тихо было в зимовье. Настолько тихо, что даже слышно, как временами падает снежок с деревьев под окном – или солнце пригревает, или ветер ветки тормошит. А в глубине тайги – за полкилометра, наверно – слышна барабанная дробь вечного трудяги-дятла; таких трудяг на зоне «мужиками» кличут; на мужиках, в основном-то, зона и держится. Стахей тоже когда-то был мужиком на зоне, а потом, когда в третий и четвёртый раз прошёл через централы – закрытые тюрьмы – надоело на хозяина работать. Пускай молодые сутулятся, а он уже устал, он имеет право поваляться на нарах, попить чифирок.
Размышляя об этом, Стахей «продуктовую лавку» проверил в избушке. Неплохо было бы сейчас сварить чифиру, а то уже немного притомился бегать. Чифир, какой любил он – гуще дёгтя – хорошо взбодрил бы. Чифир словно пинком по сердцу бьёт – жить веселее становится…