Николай Гайдук – Волхитка (страница 76)
ЭКСКАВАТОРОМ РЫБУ НЕ ЧЕРПАТЬ!
ВАГОНАМИ НЕ ВЫВОЗИТЬ!
НАРОДНОЕ ДОСТОЯНИЕ!
ОХРАНЯЕТСЯ ГОСУДАРСТВОМ!
На берегу возле Благих Намерений оркестр выводил бравурную мелодию и хор хмельных гидростроителей, а с ними и другие добровольцы задушевно тянули:
За бывшими островами – на бывших мелководьях и на бывшей глубине – вереницами стояли грузовики, крестьянские повозки. Народ суетился, работал, как никогда. Вилами, лопатами, ведрами люди гребли, кололи, черпали уснулую рыбу и поспешали с погрузкой. Гнилые запахи всё гуще клубились – за горло, за ноздрю хватали.
Какой-то безлошадный старичок (это был Кикиморов, приехал к Ворке в гости) пыхтел, проваливаясь в грязь и тину, упрямо тащил на горбу здоровенного тайменюку, похожего на березовое бревно. Притомился бедный, кинул «бревно» под берегом. Сел верхом на рыбину и подковырнул односельчанина:
– Фома! А ты не верил, что при куманизьме будем жить! А теперя рыбку вона как гребёшь – и под носом некогда смахнуть!
– Протухнет потому как! – угрюмо обронил крестьянин, не оборачиваясь и не прекращая тыкать вилами.
К старичку подсела молодуха, познакомились.
– Правда ваша, Кикимор Кикиморович! Райская житуха наступила! А мы не верили! И строить не хотели, дундуки!
– То-то и оно! Ни взрывать, ни строить не хотите! – Старичок улыбнулся приятной собеседнице. – Об одном жалкую: родитель моего родителя не видит нонешнего светлого денька! Тоже звали Кикимором. Вот бы кто порадовался, глядючи на энто! Эх, жизнь пошла – и помирать не хочется!.. – Кикиморов пофилософствовал и спохватился: – Э-э, девка! Девка! Ты куда это сяла? Это рыба – не лавочка под окном. Брысь, говорю! Сяла своей толстой ж… А я опосля её кушай. Никакого нет соображенья в людях.
Молодуха недовольно фыркнула, одёрнула юбчонку и ушла, повиливая бедрами. Кикимор Кикиморович исподлобья поглядел вослед и заворчал, готовясь ухватить тайменюку за жабры:
– Строишь, строишь для них светлое будущее, а тебе опосля ни одна собака не поможет. Вон скоко молодежи налетело на дармовщинку, а хоть бы кто подсобил! Ни одна собака не догадается…
Одна собака все же догадалась помочь, будто бы пристыженная старцем: дворняга эта, вислоухая и вислозадая, сбоку незаметно пристроилась, воткнула зубы в рыбину и вырвала хороший белый кус.
Старичок взбесился, замахал руками, кидая рыбу.
– Чтоб ты сдохла! Сука! Никакой сознательности нет! Мало тебе кругом валяется добра?! Так нет, напакостить надо… Э-эй, паренек! Ты Ворку нашего не видел? Рыженький такой, смазливенький… Дед к нему приехал в гости. Сам, главно дело, позвал, и в ус не дует, окаянный… Эй, паренёк! А ты чтой-то за пазухой-то прячешь? Жемчуг? Золото? Ты смотри, подлец, не укради! Это народное достояние! Сдать государству! А не то – в кутузку!
Паренёк это был – Серьга Чистяков. Сутулый, грязный, постаревший, с камнем за пазухой, с веревкою на шее, Серьга молча двигался куда-то вниз – по наклонному руслу. Лицо разбитое. В слезах.
А рядом люди – пели, пили, смеялись.
И веселью не было конца…
Когда сбываются намеренья благие – жить становится светлее и намного сытнее. Так случилось и на нашей беловодской стороне. От лампочки стало светлее – даже в самом забытом, самом пыльном углу. А сытнее стало вот отчего.
Осенью того же года, когда перекрыли великую реку, налим, таймень и хариус, осетрина, пелядь, горбуша и всякая другая рыба – табунами со всех сторон попёрли вверх по течению, покоряясь древнему инстинкту, или, может быть, вполне сознательно – рыба шла на нерест, на свои, веками обжитые, облюбованные места…
Бесчисленные косяки воткнулись в глухую стену гидроэлектростанции. Вода кипела, пенилась в большом котле… Как смертельно раненый богатырь в чешуйчатой серебряной кольчуге – огромный рыбий ком ворочался единым телом; стонал, жабрами хватая жгучий воздух; поднырнуть пытался под плотину и с хрустом уходил в лихие лопасти гигантских мясорубок – неостановимых турбин.
И столько было рыбы в ту памятную осень – реку пешком перейдешь и даже лаптей не замочишь. Как раз надвинулась пора осенних свадеб – хмельные смельчаки переходили реку посуху – за водкой в посёлок гидростроителей; смеялись от души и говорили:
– Теперь тут каждый – как Христос! Пешком по водам ходит!
– Красота! – соглашались другие, хмельные. – Это ли не рай наступил на беловодских берегах?!
Рыбу – едва не пудами – свиньям давали, собакам бросали. И на праздничных столах, конечно, и в будничном застолье рыбы и чёрной и красной икры – под самую завязку. И в ресторанах, и в столовках, и в забегаловках – куда ни загляни – повсюду рыбный день. Ох, и поел народ на дармовщинку! И попил, и поплясал на рыбе! И поплакал пьяными слезами, вдруг сокрушая кулаком столешницу и на мгновение приходя в рассудок:
– Батюшки! Как же мы завтра будем жить в этом протухшем раю?!
Но ничего, бог милостив, как-то обошлось.
Не пропало добро, не протухло. Люди из соседних областей и волостей помогли. По железным дорогам – с ветерком и стальным стукотком – помчались вагоны-холодильники. По трассам поехали рефрижераторы, гружёные так, что рессоры на кочках лопались. В общем, угостили беловодской рыбой всех соседей – ближних, дальних. И неплохо, между прочим, заработали на этом деле – не бесплатно раздавали, нет. Всё было по уму. Всё по-хозяйски.
Правда, после этого рыба вдруг закончилась. Как так? И почему? Учёный мир до сих пор ломает свою голову, сломать не может – в том смысле, что никак не догадается о причинах такой миграции. Рыбья молодёжь то ли поумнела, то ли подурнела – ни в какую не желает больше идти на нерест на свою далёкую прародину. За границу теперь наша рыба ходить повадилась, там нерестится. И оттуда теперь мы её получаем – не бесплатно, конечно. Иногда – за деньги. Иногда в обмен – бартер называется. Мы им золото, лес или нефть – они нам рыбёшки подкинут. Всё по уму, ребята. Всё по-хозяйски. И точно так же дело с хлебом обстоит. Новая власть и новые хозяева едва ли не все плодородные земли – чернозёмные бескрайние пашни – затопили рукотворным «морем», так что теперь приходится пшеничку из-за границы таскать пароходами и самолётами. Дорого, конечно. Непрактично. Теперь вот на горах, которые остались незатопленными, люди учатся выращивать новые сорта пшеницы, ржи. Морозостойкие сорта. Потому что рядом – ледники. Рыбу тоже скоро научатся выращивать на нашей беловодской стороне. Тоже будут новые сорта. А как же вы хотите? Жизнь идёт, жизнь меняется. Новая жизнь – и рыбка будет новая. Куда как лучше старой. Всё по уму, ребята. Всё по-хозяйски.
Года через три мелиораторы спалили добротное подворье на Чёртовом Займище – осушали болото. Дом пустой был – не жалко жечь. Тем более, что знали: жгут разбойничье гнездо. Какой-то уголовник Ванька не дострелянный, говорят, скрывался здесь, много крови попил из людей.
Собака лает – ветер носит. И так всё было, и совсем не так. Сложнее было и куда печальней.
Стреляный Иван Персияныч закончил свой век в пересыльной сибирской тюрьме, куда угодил за убийство. Иван Персияныч додумался: начальника строительства Ярыгина «золотой звездой героя наградил». Так рассказывают. Осенью, когда готовились к торжественному пуску первого агрегата гидростанции, Иван Персияныч пешком Летунь-реку перешел по рыбе, как по серебряным льдинам, и учинил самосуд – золотою пулей застрелил Ярыгу. Потом в милицию пришёл– добровольно сдался. Было скрупулёзное расследование. Ивана Персияныча спрашивали:
– Так вы зачем же золотом стреляли?
Он удивился.
– А вы откуда знаете?
– Вскрытие показало.
– Правильно показало, – странновато улыбаясь, ответил Иван Персияныч. – Обыкновенной пулей чёрта не возьмёшь. Только медной. Или золотой. Соображаете, господа генералы? Мастер знает, где поставить золотую точку. А я свой век прожил, я мастер в этом деле. Белке в глаз могу стрелять, да только не хочу. Зачем же ей жить одноглазой? Правильно я говорю, господа генералы?
Адвокат настаивал на медицинском освидетельствовании; было подозрение, что Иван Персияныч маленько того, рассудком подвинулся; дочь куда-то бесследно пропала, а тут ещё река ушла прямо из-под носа, болото почти высохло на Чертовом Займище; там теперь тоже какую-то «стройку века» затеяли. В силу этих и других причин, видимо, что-то случилось с головою и с душою Ванюши Стреляного.
Однако доктора с профессорами в своём «приговоре» были непреклонны: человек психически здоров.
Ему впаяли десять лет строгого режима и отправили по этапу. И где-то в Салехарде или в Воркуте заболел Ванюша Стреляный, зачах от туберкулёза, распространённой «тюремной» болезни.
Олеська родила мальчишку – огненно-рыженького Евдокимчика, очень похожего на папку, Варфоломея Кикиморова, про которого говорили, будто его пьяного собаки задрали возле столовой на празднике.
Родители покойного Варфоломея на память о своём любимом чаде сначала просили отдать ребёнка, потом уже требовали, а потом украли Евдокимчика. Мать волос на себе рвала в отчаянье, затем нашла волчонка в логове за Чёртовым Займищем, стала кормить своей грудью, превратилась в Волхитку и исчезла в таежной глуши. Так старожилы рассказывали и на Седых Порогах, и в посёлке Благие Намеренья.