Николай Гайдук – Волхитка (страница 111)
– Слушай! Может, надо отключать автопилот?
– Зачем?
– А вдруг придётся маневрировать?
– Ага! На маневровом паровозе будешь маневрировать, а тут бесполезно… Если долбанут ракетой «Земля-воздух», она тебя сама найдёт, хоть закрутись волчком.
– Да уж! В деле смертоубийства человек далеко продвинулся.
– Так далеко, что дальше уже некуда – обрыв под ногами.
И опять какое-то время летели молча.
Барометрический высотомер показывал десять тысяч метров под крылом. А указатель воздушной скорости показывал предельную – крейсерскую скорость – 980 километров в час.
Земля понемногу светала. Под крылом вспухали горы в белых шапках льда и снега, с косым развалом крепкого плеча, с горделиво развернутой грудью, в зелёных разодранных шкурах тайги, подпоясанной узким ремнём дороги, завязавшей узел где-то на вершине перевала. А в стороне от гор виднелось посветлевшее большое лицо океана, сердито сморщенное и напоминающее ту маленькую лужу в аэропорту, которая осталась после дождя на взлётке… Временами земля пропадала из видимости: под крылом стелились просторные и мягкие, будто заснеженные, степи из кучевых облаков с оттенками свинца и сурика. То слева, то справа по борту гроза швыряла огненные копья, грозящие настигнуть самолет. Яркий наконечник молнии с багрово-синеватым жалом, в один момент распарывая четверть небосвода, беззвучно вонзался в горбушку далёкой земли, и только стрелки на приборах лайнера едва заметно взмаргивали под сильным электрическим ударом… Грибные туманы пластались над лесом, бродили по сонным полянам, где в эту ночь под землёй волновались волнушки, подберёзовики, грузди: ядреные шляпы свои примеряли – в какой из них лучше по лесу гулять на заре после такого радостного дождичка? Туманы текли и текли по-над русской равниной, широко, но зыбко зеленеющей в лучах робкого рассвета. Мерцали тёплым золотом созвездья таинственных российских деревень, в летнюю пору встающих ни свет, ни заря и в поте лица своего добывающих хлеб насущный. Созвездья городов мерцали – древние, знакомые и совершенно новые созвездья…
Летели уверенно – карта была под рукой.
Но эта карта оказалась бита.
Всё было тогда, как в хорошенькой сказке – чем дальше, тем страшней. Над бывшим беловодским морем самолёт поджидала опасность.
Нет, ребята, неспроста у нашего народа в сказках чёрт является к людям в образе вихря. Он, конечно, и в других безобразных образах является, но приходить на землю косматым вихрем – это его любимое занятие. Именно так, в виде вихря – согласно славянским поверьям – черти могут летать, танцевать и жениться.
Есть в этом, увы, доля правды и дальнозоркого печального пророчества, если говорить о беловодском вихре.
В то утро всё начиналось как-то невинно и вполне безобидно. Поначалу в сонном углу рукотворной пустыни тонким свёрлышком закрутился неприметный серый смерч. Поднялся, потянулся ленивой потягушечкой и от нечего делать – шутя, играя, как дитя – смерч подбросил пригоршню песка над своей вихрастой головой. И тут случилось нечто непредвиденное. Летящий мимо ураганный ветер неожиданно вдул в него злую разбойную душу. Вихорь-дитя моментально окреп – превратился в детину. В плечах раздался – на версту – и лохматою башкою облака подпёр. В ладоши хлопнул – эх! Ногою топнул – ах! И пошёл со свистом плясать вприсядочку и матерные песни напевать:
И заволновалась рукотворная пустыня, зашевелилась, как половицы в избе шевелятся, прогибаясь, скрипя и постанывая под тяжестью хмельного плясуна, который сейчас своей огнеопасной пляской, искрами своими из-под каблуков и хатенку спалит, и всю округу пустит по миру с сумой.
Пыль, перемешанная с морской солью, поднялась густыми волнами со дна и разыгрался жуткий шторм на бывшем море – один из тех убийственных угарных ураганов, которые над нашей беловодской стороной проносятся теперь десятки раз в году и достигают фантасмагорических размеров: до пятисот километров в длину и до пятидесяти в ширину… К небесам вздымаются миллионы тонн солей и пыли!.. И никому, конечно, несдобровать во время свистопляски эдакого чёрта: ни перелетным стаям птиц, ни могучим лайнерам, ни звёздам, ни луне – всё превращается в пыль среди этой взбесившейся пыли…
– А вот теперь нам надо отключать автопилот! – сказал лётчик, нажимая кнопку и принимая управление на себя.
Напарник тревожно покосился на него.
– Фил! Что происходит? Где мы есть?
Пилот ошалело смотрел на приборы, на карту.
– Кажется, мы отклонились от курса! Автопилот, наверно, барахлит… Хотя вот на этом дисплее – Жан, смотри – тут же чётко видно нашу траекторию: мы летим точно так, как спланировали.
– А в чём же дело, чёрт возьми?! Фил, я клянусь тебе: это Сахара!
– Спокойно, Жан, спокойно! Если это Сахара, значит, я – Антуан де Сент-Экзюпери! – Лётчик пытался шутить ободряющим тоном, но губы его лихорадило.
Стекла в кабине лайнера быстро потемнели, а затем и всю кабину снаружи словно кто укутал чернющим плотным плюшем. Только в одном месте через этот «плюш» пробивалось тусклое, чахоточным румянцем обозначенное пятнышко – то было солнце.
Ураган усиливался… Крылья и хвостовое оперение лайнера стала сотрясать жестокая и нарастающая вибрация – флаттер, грозящий вытрясти из самолета не только все заклепки – душу всю.
Пилот с трудом разжал сухие, побелевшие губы, и отрывисто выругался, перемежая французскую речь непечатными русскими выраженьями, которых не заменит ни один язык на свете – все будет скучно, пресно и не даст облегчения сердцу.
В кабине возникла короткая, но бурная паника.
– Надо срочно приземляться! Фил!
– Куда приземляться? Куда? Такая видимость кругом, что сядешь прямо чёрту на рога!
– Но как же ты мог… с этим автопилотом? Я тебе когда ещё сказал, что надо отключать! Эх, ты… Экзюпери, твою такую… Нет, я клянусь: мы где-то над Сахарой!
– Спокойно, Жан! Смотри! Впереди немного посветлело!
Они и в самом деле выходили из чёрной сердцевины мощной бури, но до света было далеко ещё: через несколько минут вибрация на крыльях достигла смертоносного предела – крыло в любой момент могло качнуться за критическую точку и обломиться с легкостью сухого камыша.
Давление масла в двигателях вдруг стало падать.
– А вот это уже не есть хорошо, – пробормотал пилот.
– Ты о чём это, Фил?
– Да так… не обращай внимания…
– Что-то не то с приборами? Чего ты побледнел?
– А ты, можно подумать, розовый. – Лётчик разозлился. – Отойди отсюда! Не мешай! Или лучше садись вон в кресло второго пилота и сиди там, ничего не трогай и молчи, слушай мою команду.
Лайнер поневоле стал медленно снижаться, что было нежелательно: вверху песчаные потоки ослабели, а внизу ещё бесились ярым бесом. Один за другим выходили из строя приборы автоматического контроля за посадкой; на щитке управления одна за другою красными тревожными зрачками вылупились лампочки предупреждения забарахливших узлов и систем… И отказал высотомер – теперь недолго и на землю напороться…
– Господи! Прости и сохрани! – бормотал пилот, как будто думал вслух, не замечая напарника. – Да это что же?.. Как так нас могло занести в эту распроклятую Сахару?.. Да ведь я же не Экзюпери… У меня фамилия другая…
– А какая, кстати, у тебя фамилия? – заинтересовался напарник. – Нет, фальшивая твоя мне давно известна. А настоящая?
Они вдруг стали говорить как-то так спокойно, так тихо и даже благостно, как будто находились где-то в безопасной, уютной комнате. Так начинают говорить те, кто потерял уже последнюю надежду и вместе с нею потерял последний страх; хуже смерти ничего не будет, так почему бы и не побеседовать на пороге ухода в другие миры. И они сидели на своём «пороге» и неторопливо откровенничали. Лётчик сказал, что настоящая его фамилия – Боголюбин. Он был дальним родственником церковнослужителя Боголюбова, который служил когда-то в белом храма во ржи. Этот лётчик являлся роднёю Боголюбову, фамилию которого то ли пьяный писарь в сельсовете подправил, то ли кто-то другой… И напарник тоже спокойно откровенничал на пороге ухода.
– Какой там, к чёрту, Жан, когда простой Иван! – в сердцах сказал напарник. – Я – Чистоплюйцев Иван Иванович. Уроженец беловодской стороны…
– Земляки, стало быть!
– Земляки, – подтвердил Чистоплюйцев и неожиданно встрепенулся. – Слушай! А ты, как дальний отпрыск священнослужителя, может, знаешь молитву какую?
– Знаю маленько.
– Так что же ты сидишь тут, как этот… как Антуан де Сент-Экзюпери?
– А что мне делать?
– Давай молиться!
Песок шуршал, шрапнелью колотил по толстым пуленепробиваемым стеклам и паутиною по ним ползли кривые трепетные трещины… Но вот Господь услышал, кажется, молитвы, и впереди заметно стало проясняться. Должно быть, лайнер оторвался от огромного потока – флаттер ощутимо уменьшался и на приборной доске «зажмуривались» одна за другой – затухали лампочки предупреждения.
С пикирующим воем, как будто выходя из штопора, самолет покидал небеса… Песчаная равнина серым помятым сукном завиднелась – широко и пусто. Выжатым лимоном лежало на краю земли приплюснутое солнце: лайнер шёл на него по кривой траектории, пьяно виляя и не слушаясь пилота, – руль высоты заклинило песком и намертво забило элероны…