Николай Гаврилов – Разорвать тишину (страница 19)
За извилистой лентой Иртыша до горизонта простиралась весенняя тайга. С высоты птичьего полета тысячи озер ледникового происхождения смотрелись как единое, блистающее на солнце, море, покрытое архипелагами лесных островов. Быстрые таежные реки затопили низины; в тени распадков еще лежали глубокие снега, но это была видимость, стоило только ступить на промерзший за ночь наст, как ступивший тут же проваливался в талую воду, спрятанную под сугробами. Весной тайга почти непроходима. Водоразделы мелких рек превращались в огромные разливы, деревья и кустарник набухали от сырости. Бескрайняя тайга паводками освобождалась от снега; повсюду капало, звенело и журчало.
Коротким грозовым летом вода в низинах постепенно испарится, под кронами деревьев будет душно и парно, молодая зеленая поросль с трудом пробьется из-под гущи прелых, гниющих листьев. Но дальше на север пылающее где-то в космосе солнце потеряет свою силу, избыточная влажность перестанет испаряться, и крутые обрывистые берега сменятся непроходимыми топями, с зарослями камыша, волнообразными кочками, редкими чахлыми деревьями и ложной сушей изо мха. Что там делать человеку? Совершенно нечего.
До слияния Иртыша с необъятной Обью на берегах еще можно было заметить признаки жизни. На одном из мысов, далеко вдающемся в реку, люди на баржах впервые увидели хантов. Над ельником поднимался дым костра, у кромки воды лежала рыбачья лодка-долбленка, на кустах были развешены плетеные сети. Чум стоял, наверное, где-то за деревьями. На стук двигателя из ельника выскочила любопытная мохнатая лайка. Пробежав по берегу, лайка зашла в воду и, поднимая вверх морду, долго смотрела на проплывающие мимо баржи с людьми. За собакой вышла невысокая женщина в длинном расшитом сахо. Закрываясь от солнца ладонью, женщина посмотрела на реку, повернулась и уже пошла было обратно в ельник, но почему-то остановилась и вместе с собакой проводила взглядом набитые людьми суда, пока они не скрылись за излучиной. Те, кто уходил на север, в заболоченные владения Оби, вызывали у хантов жалость и удивление.
Добрые наивные ханты не могли понять, что делать белым людям там, где согласно местным верованиям тоскуют даже духи. Здесь солнце и кедры, здесь везде жизнь, здесь сколько угодно грибов и ягод, в мелких таежных реках легко ловить рыбу: буреломы создали естественные преграды для омуля и серебристого линя. Здесь полно соболя, куницы и горностая, надо только затупить наконечник стрелы, чтобы не испортить шкурку. А в стрелах на уток наоборот, заострить и сделать в древке полость, чтобы стрела своим свистом поднимала вверх всю стаю.
Зачем плыть туда, где мертвое солнце? Что искать в краях, где собственная тоска материализуется в туманные образы, и где такое безмолвие, что идущий рядом человек слышит даже чужие мысли? На севере пасут стада угрюмые манси, но даже они не забредают в заболоченный гиблый край. Что там искать, кроме забвения?
Женщина покачала головой, позвала собаку и скрылась в ельнике.
Два дня назад, в предрассветных сумерках, люди стояли на пристани Тобольска, замерзая на холодном ветру, дующем с просторного плеса Иртыша. Плескалась мелкая речная волна, скрипели канаты пришвартованных лодок, на здании ОСВОДа хлопало сорванное полотнище какого-то плаката. Над рекой, на двух террасах темнел спящий город с узкими грязными улочками, старыми домами, редкими огнями фонарей и тротуарами, мощенными деревянными настилами. Пристань была оцеплена солдатами.
— Граждане ссыльные! — кричал в рупор человек в блестящем кожаном плаще где-то за оцеплением. — Государство дает вам шанс прекратить антиобщественный образ жизни и стать полноправными членами общества. Используйте этот шанс! По директиве освоения Западной Сибири вы отправляетесь создавать рыболовецкий поселок в устье реки Назино. Работайте, старайтесь, — и тогда мы подумаем о ваших паспортах. Вы уплываете первыми, за вами придут следующие этапы. Надеюсь, скоро на карте нашей страны появится новая точка…
Партийный функционер почти не лгал. Случаи, когда из поселений ссыльных со временем вырастали города, действительно были. Правда, в дореволюционной России. Эти удачные примеры и вошли в основу директивы освоения труднодоступных районов Сибири. Для народного хозяйства рыболовецкие поселки не имели смысла — кому нужна рыба, за которой потом надо оснащать экспедиции? Но в целях освоения дикого края эта идея имела успех. А вдруг зацепятся?.. Тогда, не потратив ни копейки, руководство области может смело рапортовать о своих достижениях.
Но как зацепиться?.. Ногтями и зубами деревья валить? В то время людям не давали ничего: ни крошки хлеба, ни инструментов, ни одной единственной спички для костра. Привозили в чем брали: в летних платьях, домашних тапочках или накрахмаленных рубашках, ставших черными от вагонной грязи, и оставляли на берегу. Экономика должна быть экономной.
…Чудесами чудес некоторые из этих людей выживали. Эстонские женщины, почерневшие и страшные, с высохшими младенцами на руках, выходили босыми ногами от верхних притоков Лены к якутским стойбищам на побережье Ледовитого океана. И это правда. До сих пор ходят рассказы старых якутов об одной такой женщине. При желании можно даже взглянуть на холмик ее могилы на берегу залива моря Лаптевых. Как женщина шла, как ползла по тундре, не выпуская из рук мертвого ребенка, — знала только она…
К счастью, люди на пристани не могли заглянуть в будущее. Иначе кто-нибудь, не дожидаясь приближения к болотам Назино, бросился бы к солдатам и просто прыгнул на штыки.
У самого края причала, возле чугунных тумб кнехтов, молча стояли бледный, осунувшийся Алексей и Санька. Вера сидела на чемодане, обхватив замерзшими руками колени, и, не отрываясь, смотрела на широкий плес, краснеющий от первых лучей чужого, холодного солнца. Смотрела, но не видела. Сил уже не было; словно какой-то уходящий вниз поток подхватил ее, с размаху бросил на острый уступ, дал немного отдышаться и окончательно сбросил в темную пропасть, где нет ничего, даже боли. Пройдет несколько минут, она вспомнит о любимых людях, встрепенется и станет жить дальше. Но пока она не видела и не слышала ничего, ее глаза слезились от ветра, а губы беззвучно шевелились. Алексей стоял рядом и тоже смотрел на воду. Черты его лица заострились, на переносице прорезалась решительная складка.
В этот момент он клялся себе сделать все, чтобы вернуть семью обратно, куда бы ни увела их уходящая вдаль река.
Полчаса назад Измайловы, вместе с другими административно-высланными окружили командира роты охраны и партийного деятеля в кожаном плаще. Кричал, сдвинув на затылок котиковый пирожок, красный, как рак, инженер; кричал еще кто-то; улыбался странной растерянной улыбкой художник Миша; заходилась в истерике молодая женщина в сиреневом пальто — ее в Иркутске должен был встречать муж, и она, размазывая по щекам слезы и тушь, умоляла командира отпустить ее. Муж выехал позже, на обычном поезде, он уже там, он будет искать ее, волноваться, бегать по перрону, а ее нет… Она же не преступница, ее выслали только лишь за то, что ее родственники проживают в Польше. Она актриса детского театра, ей не надо никуда уплывать, муж будет волноваться.
Словно приводя главное, безоговорочное доказательство, что ее должны немедленно отпустить, она, роняя на снег блестящие футляры губной помады, какие-то жетоны и платки, вытащила из ридикюля заранее купленный железнодорожный билет и, захлебываясь слезами, показывала его всем, кто стоял рядом. Потом у нее началась истерика: «Господи, пожалуйста… умоляю…» Футляры губной помады так и остались валяться на снегу за оцеплением, а билет унес ветер.
Неведение порою блаженно… Муж рыдающей женщины и не думал никуда уезжать. На следующий день он сдал свой билет обратно в кассу и написал заявление о разводе. Но она до последнего дня своей оставшейся коротенькой жизни будет молиться за него и переживать, представляя, как он, почернев от горя, ищет ее в далеком Иркутске.
На все крики, доводы и плачь ответ был один: «Пишите жалобы, отправляйте с почтой, товарищи на местах разберутся и, если это правда, следующими баржами вас вернут обратно. Зачем же так волноваться, граждане…»
Говорить больше было не о чем. Поникшие, растерянные люди вернулись на пристань и вместе с остальными стали ждать погрузки в баржи. Непривычно пахло весенней рекой, над горизонтом всходило солнце. За излучиной, на гребне Троицкого мыса, виднелись окрашенные красноватыми лучами островерхие башни и зубчатые стены старинной крепости. Возвышаясь над Иртышем, крепость выглядела как символ цивилизации, последний оплот на границе двух миров. Навесные бойницы угрюмо глядели на мутные волны плеса, а дальше, вне досягаемости пушек, простирались неведомые, еще не открытые земли.
Как и сто лет назад, люди уплывали с пристани за открытиями туда, где накопленный за годы жизни опыт не приносит плодов, и все наносное слетает как шелуха. Все маски исчезают, и в человеке останется только то, что определяет его истинное «Я». Познание самих себя — может, это и есть наше самое важное открытие? Горе слабым… Не лучше ли им оставаться под защитой придуманных ценностей.