Николай Гаврилов – Разорвать тишину (страница 18)

Ночью в вагоне никто не спал. Административно-высланные паковали чемоданы: те, кто лежали на верхних полках, уже вглядывались в темноту за окном, надеясь заметить первые огни Тобольска. Люди устали от дороги. Инженер заметно повеселел, его движения вновь обрели уверенность, серые навыкате глаза больше не прятались, встречаясь с другими взглядами. Нет, никакой трусости не было! Наоборот, в конфликте с блатными он сумел проявить стальную выдержку и поэтому, его поведение было достойно уважения.

Миша и девушка-бродяжка прощались в проходе, мешая снующим туда-сюда людям. Художник что-то шептал, наклоняясь к уху девушки, она слушала, низко опустив голову. Ее худая рука побелевшими пальцами крепко сжимала сложенный вчетверо рисунок — единственное доказательство того, что она когда-то жила на свете, единственное доказательство — какая она была на самом деле, и какой ее видели только Бог и добрый художник Миша.

Слова рвались наружу, иногда она не сдерживалась и тихонько мычала. Наверное, сейчас высоко-высоко в небе плакал ее ангел. Монах Досифей, как всегда погруженный в себя, выходя из купе в туалет, незаметно перекрестил ее спину в старенькой выцветшей кофте.

Сидя на полке, Вера не спеша укладывала в чемодан бежевое пальто с зашитыми под подкладку деньгами. Прядь волос выбилась из-под косынки, попадая на покрасневшие от бессонницы глаза. Постоянные чужие взгляды, ругань, неведомый страх, крики, сизый махорочный дым, грязь и тусклый свет вымотали ее до предела. За одиннадцать дней пути она толком ни разу не помылась. Стоит ночью закрыться с кружкой воды в маленьком туалете, как в дверь уже нетерпеливо стучит, переступая с ноги на ногу, какой-нибудь заспанный мужик. Любому человеку иногда нужна своя закрытая территория, где можно хоть ненадолго побыть таким, какой ты есть. А здесь, куда ни пойдешь, везде тебя сопровождают чужие глаза.

Вера вздохнула, поправила выбившуюся прядь, зачем-то еще раз незаметно потрогала деньги под подкладкой и захлопнула чемодан. В этот момент верхняя полка заскрипела.

— Тобольск, — громко сообщил старичок в парусиновом костюме, отодвигаясь от окна. — Подъезжаем, граждане. Добро пожаловать в Сибирь.

— Глухомань. Интересно, можно ли здесь ночью найти комнату? Черт их знает, когда у них поезд на Иркутск, — растерянно спрашивал инженер, застегивая пальто. Его супруга уже надела шубу и белый платок, в ее глазах светилась радость.

Лязгая буферами, состав замедлял ход. Вагон шумел. В отсеках верующих прихожане, сложив ладони, выстроились в очередь за благословением. Отец Александр благословлял, беззвучно шепча их имена. Они приехали. Невысокая, выжженная солнцем гора с еврейским названием «лоб человека» незримо переместилась с окраины великого города на тысячи километров и сейчас встала на пути каждого из них.

* * *

— Выходим по одному и строимся возле полотна. Те, у кого много вещей, выходят последними, — кричал из тамбура молодой солдат. За стенкой вагона заходились от лая собаки.

Морозный ночной воздух кружил голову. Закутанный в платок поверх полушубка Санька на мгновение замешкался на ступеньках, успев увидеть черное незнакомое небо и мерцающие звезды. Папины руки подняли его и осторожно поставили на землю возле мамы. Следующей из вагона, держась за поручни, спустилась женщина в желтом берете.

Возле вагонов стояла цепочка солдат. Рвались с поводков собаки, в метре от ступенек здоровенная овчарка вставала на дыбы, заходясь в полном ненависти хрипе. Дальше, за полотном, уже шевелилась огромная темная толпа, поднимался пар, громко плакали маленькие дети. Откуда-то сверху, слепя глаза, били лучи прожекторов.

— Полкан, фу! Фу, тебе говорят… Вы, что встали? Быстро в строй!

Подчиняясь резкому окрику Вера, торопясь, схватила с земли один из узлов, другой рукой прижала к себе Саньку и почти бегом поспешила к темной толпе. За ними, словно прикрывая их спины, быстро шел папа. У одной из женщин, последней покидавшей вагон, в спешке раскрылся чемодан, и на гравий посыпались какие-то свертки. Охнув, она опустилась на корточки, но один из солдат чуть приспустил поводок и черная мощная овчарка, загребая когтями мерзлую землю, с глухим ворчанием метнулась вперед. Женщина, не выпуская из рук открытый пустой чемодан, крича и плача от страха, забежала в толпу.

— Внимание, — стараясь своим окриком преодолеть шум, к полотну вышел высокий мужчина в затянутом портупеей полушубке и шапке-ушанке с маленькой звездочкой. На его переносице поблескивали круглые очки. К мужчине сразу подошли двое: хмурый начкар с раскрытой планшеткой в руках, и еще один, в блестящем кожаном плаще. Били прожекторы, светился огнями паровоз в голове эшелона, горели желтым окна вагонов, но все равно было темно; лицо человека в полушубке покрывала ночь. Люди, вытягивая шеи, стояли, слушали.

— Граждане ссыльные, — мужчина повысил голос до предела, из его рта исходил пар. — Сейчас начнется прием этапа. Кого подсчитали, отходят вон туда и по пять человек строятся в походную колонну. Этап идет на пристань. Идти придется по улицам города, поэтому соблюдайте тишину. Ряды не ломать, следовать строго по пять человек. Из строя не выходить — разорвут собаки! При попытке бегства конвой стреляет без предупреждения. Всем понятно? Старшина, приступайте к пересчету.

— Первая шеренга, шаг вперед…

— Ничего не понимаю, — вздохнула Вера, прижимая к себе Саньку. — Какая пристань?

— Позвольте, — срываясь от волнения, над толпой зазвенел чей-то голос. — Отпустите нас, мы административно-высланные! Следуем в Иркутск. Нам не надо никуда идти…

— Проверьте по документам, — закричали сразу несколько голосов. — Нам здесь должны выдать сопроводительные до Иркутска. Мы никуда не пойдем…

Человек в полушубке взял из рук начкара раскрытую планшетку, затем полистал списки и вопросительно посмотрел на старшину. Старшина и второй, в кожаном плаще, пожали плечами. Алексей поставил чемоданы на землю и вытянул голову, стараясь не пропустить ни слова. Происходило что-то непонятное.

— Да что это такое?! — истерично закричал инженер. — Разберитесь в своих бумажках. Толпа загудела; кто-то, расталкивая своих соседей, пытался выбраться поближе к полотну, но ему сказали: «Стоять!», и он остановился.

— Граждан ссыльные! — лицо мужчины по-прежнему оставалось в темноте, только поблескивали очки и маленькая звездочка на шапке. — Не дурите мне голову! Вы в количестве восемьсот тридцати человек поступили в распоряжение Главного политуправления по Западносибирскому краю. Сейчас вы, именно в таком количестве, отправитесь на пристань ожидать погрузки на баржи. Если произошла какая-то ошибка, будем разбираться на пристани. Бумага есть, чернила есть, в установленном порядке пишите жалобы. Но сейчас стихийных протестов лучше не устраивать. Расценим как бунт и подавим силой. Старшина, приступайте, наконец, к пересчету…

В душе Алексея все омертвело, а внешний мир будто заполнился звенящей пустотой. Где-то далеко-далеко, на другом конце земли, беззвучно лаяли собаки, кричали солдаты, поднимался пар, плакали дети. Все звуки сливались в одну ноту. Яркие, узкие лучи прожекторов, создавая ощущение нереальности, местами освещали огромную, колышущуюся толпу. За полосами света тьма сгущалась еще сильнее, и, казалось, что там, в самой глубине мрака, шевелится единое живое существо. Реальность походила на тяжелый сон, где люди не являлись участниками событий, а становились пассивными наблюдателями за самими собой. Алексей словно раздвоился: одна часть его личности неслась в какую-то черную трубу, воронку без выхода, а другая — с опустошенным равнодушием смотрела на себя высоко сверху.

— Леша… — прерывая однотонный звон в ушах, крикнули совсем рядом. Он обернулся и увидел расширенные глаза жены. В ее зрачках отражался свет прожекторов, она робко улыбалась, еще не осознавая происходящего. — Леша, что это?

— Придется с ними до пристани идти. Там разберемся, — Алексей, стараясь не смотреть в глаза жены, наклонился за чемоданами.

Всё? — непонятно о чем спросил он сам у себя, и так же сам себе ответил: — Всё!

Глава 3

По утрам над рекой поднимался туман. Темные, изломанные контуры берегов растворялись в серой дымке, небо и звезды исчезали, и казалось, что в мире не существует ничего, кроме широкой холодной реки, медленно текущей на север. Река парила. Густые клубы тумана гасили все звуки, лишь всплескивала за бортом вода, да где-то под палубой монотонно стучал двигатель.

Иногда из серой непроглядной пелены доносился приглушенный звон колокола. Отзываясь на звон, в кормовой рубке сразу хлопала железная дверь, и по трапу быстро спускался усталый небритый мужчина в брезентовом плаще. Переступая через лежащих на палубе людей, человек бежал на бак и, перегнувшись через борт, моргая воспаленными глазами, напряженно вглядывался в темную воду. Звон судового колокола предупреждал об опасности: с передней баржи могли заметить скопление полузатопленных бревен, или одинокая льдина, оторвавшись от берегового припая, дрейфует по течению на середину реки.

Четыре самоходные баржи, предупреждая одна другую колокольным звоном, вместе с медленными водами Иртыша, в тумане уходили на север. К полудню с плеса подул слабый ветер, полосы дымки над рекой постепенно рассеялись. Все отчетливее вырисовывались далекие очертания крутых, обрывистых берегов, террасами опускавшихся к береговой линии. У кромки воды белел прошлогодний лед. За увалами проглядывалась темная полоска тайги, а в вышине начало просвечивать синевой бездонное сибирское небо.