Николай Ежов – От фракционности к открытой контрреволюции. Нарком НКВД свидетельствует (страница 82)
Коротко вся суть разговоров сводилась (суммируя все) к следующему:
1) с Берия я не сработаюсь;
2) будут два управления;
3) необъективно будет информироваться ЦК и т. Сталин;
4) недостатки буду возводиться в систему;
5) не побрезгует любыми средствами, чтобы достигнуть намеченной цели.
В качестве причин приводил примеры: у т. Берия властный характер. Не потерпит подчиненности. Не простит, что Буду Мдивани «раскололи» в Москве, а не Тифлисе. Не простит разгрома Армении, поскольку это не по его инициативе, – не простит Магабели, не простит Горячева. Советовал держать крепко вожжи в руках. Не давать садиться на голову. Не хандрить, а взяться крепко за аппарат, чтобы он не двоил между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат.
Я всю эту мразь выслушивал с сочувствием. Советовался, что делать. В частности, советовался, показать ли Вам известные уже о т. Берия архивные документы.
Касаясь дел Грузии, говорил он также и следующее: ошибка, что я не послушал его и вовремя не проконтролировал Грузию. Допустил много вольностей для Грузии. Подозрительно, что т. Берия хочет уничтожить всех чекистов, когда-либо работавших в Грузии. Говорил, что все свое самое близкое окружение т. Берия перестрелял. Он должен за это окружение отвечать.
Словом, накачивал крепко. Я, в свою очередь, не только слушал, но во многом соглашался и говорил ему о плохом отношении т. Берия к Фриновскому.
В результате всего этого сволочного своего поведения я наделал массу совершено непростительных глупостей. Они выражались в следующем:
а) всякое справедливое критическое замечание т. Берия в работе аппарата я считал необъективным;
б) мне казалось, что т. Берия недоучитывает обстановку, в которой мне пришлось вести работу и недоучитывал, что работа все же проделана большая;
в) мне казалось, что т. Берия оттирает меня от работы ГУГБ;
г) мне казалось, что т. Берия недостаточно объективен в информации ЦК; и, наконец;
д) что все это направлено персонально против меня.
Н. Ежов.
23 ноября 1938 г.»[247].
Просьба Ежова об отставке была удовлетворена и 25 ноября Сталин разослал шифрованную телеграмму секретарям ЦК нацкомпартий, крайкомов и обкомов, объясняющую этот резкий поворот в политике партии.
5 декабря 1938 года политбюро ЦК ВКП(б) приказало Ежову сдать дела по НКВД Берии за период с 7 по 14 декабря.
8 декабря 1938 года газета «Правда» опубликовала следующее сообщение:
«Тов. Ежов Н. И. освобожден, согласно его просьбе, от обязанностей Наркома внутренних дел с оставлением его Народным комиссаром водного транспорта. Народным Комиссаром внутренних дел СССР утвержден тов. Л. П. Берия».
Вскоре был арестован бывший особоуполномоченный при народном комиссаре НКВД СССР Н. И. Ежове Владимир Ефимович Цесарский. 12 декабря 1938 года Сталин направил телеграмму в Орёл:
«Секретарю обкома Бойцову. Получил ваше сообщение о фальшивых показаниях шестерки арестованных. Аналогичные сообщения получаются с разных мест, а также жалобы на бывшего наркома Ежова о том, что он, как правило, не реагировал на подобные сигналы. Эти жалобы послужили одной из причин снятия Ежова. Ваше сообщение передано в НКВД для срочного расследования.
СТАЛИН»[248].
В собственноручных показаниях 19 – 20 апреля 1939 года И. И. Шапиро писал:
«Преступления, творившиеся в НКВД, являлись отнюдь не случайностью и не случайными преступлениями. Они являются и вытекают из всей системы преступлений, предательской деятельности заговорщической организации в НКВД, возглавлявшейся Н. И. Ежовым, бывшим Наркомом, в которой и я принимал своё участие…
В августе 1937 г. я был назначен (после ухода с этой должности Дейча) начальником секретариата. Вскоре после вступления в должность я столкнулся с рядом вопиющих безобразий и недостатков, как я тогда расценивал творящиеся преступления в работе НКВД: искривление и искажение следственной работы, дутые дела, необоснованные аресты, массовые заявления на неправильные методы ведения следствия, полное забвение агентурной работы и т. д. и т. п. Полагая, что всё это является следствием неправильной работы в отделах, и что нарком об этом не знает, я при своих служебных докладах наркому Ежову ставил его в известность и обращал его внимание на те или иные вопиющие упущения в работе…
Однако, к моему удивлению, Ежов никак не реагировал на мои серьёзнейшие сигналы и, по своему обычаю, отмалчивался, ничего не говоря… Как-то при очередном докладе, Ежов вдруг вскочил взбудораженный и обратился ко мне с гневом: «Я считал Вас более разумным, чем Вы оказались; далеко Вам до Дейча, ни черта Вы не понимаете; без году неделя – чекист, а лезет со своими разоблачениями. Я лучше Вас знаю, что делается в Наркомате, никаких преступлений в НКВД нет. Всё, что проводится, проводится с моего ведома и по моим директивам, точно по моим указаниям. Или, быть может, Вы и меня считаете преступником? Попробуйте! … Задача Ваша заключается сейчас в том, чтобы показать кипучую деятельность НКВД по разгрому врагов, не стесняясь, при этом, никакими средствами. Надо добиться неслыханного авторитета НКВД и его руководства… Что же должны делать? Вот мои задания для Вас:
1. Следить, чтобы ничего не просачивалось в ЦК.
2. Направлять в ЦК только такие материалы, которые характеризуют только с положительной стороны нашу работу и все проводимые нами оперативные мероприятия. Надо уметь в необходимых случаях «приглаживать» в нужном духе посылаемые в ЦК материалы. Дейч в этом отношении был молодцом.
3. Следить за разговорами и настроениями в Наркомате и докладывать их мне.
4. Ни одно разоблачительное заявление, касающееся работы НКВД или отдельных сотрудников его, куда бы эти заявления не были бы адресованы, никуда не отсылать, а докладывать их предварительно мне…
Я передаю не дословно изложение моей беседы с Ежовым, а смысл этих разговоров. А смысл для меня был понятен: в НКВД ведётся организованная борьба, направленная против партии, что борьбу эту возглавляет Ежов. Что всё то, что казалось мне случайными ошибками и недочётами, является на деле продуманной суммой мероприятий, направленных к дискредитации мероприятий партии по борьбе с врагами народа, и что в эту организацию вовлечён основной костяк чекистов, в том числе, с этого момента, и я сам.
…Я скрывал заявления, поступающие в НКВД и разоблачающие отдельные моменты работы НКВД и отдельных его работников – членов заговорщической организации, передавал эти заявления Ежову. …Почти также было скрыто заявление Михайлова (бывшего секретаря Калининского обкома) на имя ЦК, в котором он обращал внимание на преступную практику ведения следственной работы…
Подаваемые арестованными, обычно после заседаний Военной Коллегии, заявления – сжигались.
Я получил задания оформлять через 1-й спецотдел так называемые протоколы внесудебного разбора дел по массовым операциям и оформлял их, зная хорошо, что эти т. н. решения являются простым штампованием решений местных органов НКВД и что ряд дел вовсе не подпадал под действие упрощённого судебного разбора.
Кадры и их расстановка.
…Начальником особого отдела, а затем 3 отдела был назначен бывший белогвардеец Николаев, ближайший работник Ягоды и, помимо прочего, карьерист и подхалим. Это был особо преданный и надёжный Ежову человек, игравший основную роль в заговорщической организации.
Начальник 4 отдела – Литвин, работавший в прошлом совместно с Ежовым в ЦК, близкий к Постышеву человек, и на которого имелись показания по Украине. После Литвина начальником этого отдела был назначен Цесарский – в прошлом эсер… Нарком Украины – Успенский, ближайший к Ягоде человек, скрывавший своё социальное происхождение, карьерист, подхалим и полная бездарность в деловом отношении…
…Берман Борис, близкий к Ягоде человек… был назначен наркомом в Белоруссию, а после того, как его проделки в Минске начали вскрываться и оставлять его в Минске, не опасаясь его разоблачения, было невозможно, – назначен начальником транспортного Управления НКВД СССР.
В своей предательской работе эти кадры не могли не быть преданы телом и душой Ежову, готовые выполнить любое его задание без всякого обсуждения. Ибо они знали, что только благодаря Ежову они застрахованы от разоблачения, пока Ежов – нарком они не буду разоблачены, а наоборот – они поставлены в привилегированное положение, для них создан соответствующий авторитет и они всячески поощряются и выдвигаются»[249].
В свою очередь, бывший нарком внутренних дел УССР А. И. Успенский на допросе 21 апреля 1939 года дал такие показания: «… В августе 1938 г. я приехал на вторую Сессию Верховного Совета СССР в Москву. Зайдя в НКВД к Шапиро, который был очень встревожен, Шапиро мне рассказал, что у Ежова большие неприятности, так как в ЦК ему не доверяют. Дальше Шапиро мне сообщил, что ходят слухи, что замом к Ежову придёт человек (фамилию он не назвал), которого нужно бояться.
Шапиро предупредил меня, что нужно, во что бы то ни стало, замести все следы. Тогда-то он мне и сказал, что ему в Москве в течение 5 дней надо расстрелять тысячу человек»[250].
Эти показания Успенского Шапиро категорически отрицал на допросе 3 октября 1939 года, говоря, что они «являются сплошным вымыслом»[251].
Подсудимый и приговоренный