Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 6)
— Это все? — спросила Вера Владимировна.
Так спрашивают, когда возражение наготове. Но по растерянности в глазах, по напряженной улыбке этой женщины Карякин видел: мысли у нее нет. Спрашивает она для того только, чтобы сохранить боевую форму и, авось получится, напугать этой формой противника.
Карякин сделал паузу, как бы принимая за чистую монету этот вопрос.
— Не все, конечно. Но зачем тащить в наш спор двухтысячелетнюю историю? Хотя добавлю для вескости: великие художники на протяжении веков неизменно обращались к образу Христа. Они делали это не только потому, что была такая традиция. И уж совсем не потому, что их к этому вынуждали, как нам иногда популярно объясняют.
— Вон как!
— Именно так. Образ Христа привлекал их по причине своей подлинной, а не мнимой ценности. На этой истине церковь паразитирует до сих пор.
Шум, поднявшийся опять, был реакцией на эту последнюю мысль — непривычную, а значит, и непотребную, будь она даже верна.
— Христианство давно выродилось, мы это знаем. Но если в эпоху космических полетов люди еще ходят в церковь, то среди причин тут где-то и образ Христа. В глазах многих людей он не утратил обаяния до сих пор. Вот в чем бы нам с вами разобраться, Вера Владимировна. Вместо того чтоб сердиться.
Карякин взял свою папку. Вера Владимировна заметно растерялась, однако не настолько, чтобы просто так, за здорово живешь, отпустить Карякина победителем.
— Что же вы предлагаете мне? — спросила она.
— Я сказал бы девочке: «Хорошо, девочка, напиши сочинение про Христа».
Вера Владимировна лишилась дара речи. Для нее оставались одни жесты. Взывая о помощи, она повернулась к директору, повернулась к остальным.
Карякин, в свою очередь, оглядел всех: что же нехорошего в его словах?
— Это было бы интересное сочинение! — сказал он Вере Владимировне в тоне ее отчаяния. — Оказалось бы, что Христос тут ни при чем. Просто девочка жаждет добра, красоты, подвига — обычная вещь. Потом из этой путаницы педагог незаметно вынимает Христа, а благородство, талант, волю оставляет и закрепляет в человеке. Вот и все!
— Благородство и волю мы воспитываем на других примерах!
— Вера Владимировна! — взмолился Карякин. — Я же не предлагаю ввести это все в программу. Но раз уж произошел в классе такой случай…
— Мой молодой друг! Я не ношу партийного билета. Несмотря на это, я отлично усвоила: церковь в нашей стране отделена от государства. И школа — от церкви.
Карякин сделал движение возразить, но Вера Владимировна не дала ему раскрыть рта.
— Восхваление евангельских басен не самое достойное занятие для коммуниста. Коммунисту более к лицу атеизм.
В искусстве владения полемической дубинкой такой артикул должен был называться «с размаху между глаз». Попробуй-ка устоять! Карякин не устоял.
— Это все? — спросил он, понимая нелепость вопроса.
— Это все! Случай с Ивановой должен стать предметом самого широкого обсуждения. И самого сурового осуждения. Я настаиваю.
С этим она вышла.
Карякин сел на диван и сидел долго, пока учительская не опустела. Выбитый из седла, он по слабости человеческой отыскивал, на кого бы сложить вину за свое поражение. Усмотреть причину в себе Карякин не мог: если виноват ты сам, то в чем же тогда утешение? Винить ли Заостровцеву, Тарутина, всех остальных? Нет, все, конечно, из-за девчонки этой. Черт бы ее побрал вместе с ее Христом! Осуждать ее не велит истина, соглашаться же с Заостровцевой не велит здравый смысл…
Тарутин смотрел на Карякина с состраданием. Он был в положении таком же, если исключить соображение насчет истины. Тарутин оставил свои бумаги и подсел к Карякину.
— Владимир Сергеевич, дорогой! Она же теперь разблаговестит, дойдет до гороно. Поди объясняйся потом. Надо извиниться.
Карякин молчал. Он даже позы не переменил.
Тарутин тоже долго молчал, отыскивая индивидуальный подход. Он был добрейший человек. Святая святых для него были мир и согласие. Умел он ценить в людях ум и закрывать глаза на их глупость. Он способен был даже воодушевляться, как это едва не случилось с ним во время спора.
— Евангелие, в котором усматривают опыт веков, между прочим, гласит: «Не мечи бисера перед свиньями». В переводе на наше наречие это означает — держись подальше… от некоторых, так сказать, людей.
Карякин усмехнулся.
— Интересное наречие! «Не мечи бисера» переводится «мечи бисер» — все наоборот. Отделение школы от церкви понимается самым идиотским образом. И я должен все это разделять да еще извиняться! В чем извиняться-то?
Еще на одну ступеньку снижаясь к откровенности, Тарутин прищурил глаз:
— А если и ни в чем? На смысл вашего спора ей плевать. Ей важно, как она при этом выглядит. Так доставьте ей радость, будьте великодушны!
Карякин вспылил:
— Уступки! Компромиссы! Улыбки с наклонением головы!
— Владимир Сергеевич, милый! Из этого состоит жизнь. Ну, вот у вас собственные убеждения…
Карякин неожиданно сгреб со стола свою папку и, ни слова не говоря, пошел к двери.
— Я вижу, вы меня не поняли, — растерялся Тарутин.
— Нет, почему же? Я понял. Вы хотите сказать, что собственные убеждения — это бессмысленная роскошь. Подтяжки с бриллиантами. Рагу из соловьиных языков.
— Этого я не говорил! — поспешно отмежевался Тарутин.
Он взял Карякина за руку и чуть ли не силой усадил его опять на диван.
— Послушайте, Владимир Сергеевич, вы откровенный человек?
— Был. Когда-то.
— Вы на себя клевещете.
— Добро бы так! Только прежде чем возразить кому-либо, я все чаще задумываюсь: а каков его чин? Человека то есть, с коим я не согласен.
Тарутин озадаченно заморгал. Не зная, что лучше в этом случае: утешать или отчитывать, он для верности остановился на втором.
— Ай-яй-яй! — иронически ужаснулся он. — Какое бедствие! Раздвоение личности! А между тем, мой любезный, хорошо бы поменьше болтать да побольше работать.
Карякин встал — на этот раз тяжело, с усилием.
— Побольше работать — это что, «поменьше думать», что ли? Каяться я не буду. Ваш чин, Иван Спиридонович, для этого, извините, маловат.
На вешалке Карякин рванул свое пальто, с размаху нахлобучил фуражку и ахнул дверью так, что задребезжали стекла. Тетя Нюра в окно долго глядела, как, не разбирая дороги, Карякин шагал по лужам прямиком.
Он шагал и думал о том, что какая же это железобетонная твердыня — человеческая посредственность. Расшиби об нее лоб, сойди с ума, погуби самого себя от отчаяния — она будет все так же стоять монументально и торжествующе.
И вот еще что. Мужчине тридцать восемь. Семейный. Достиг человек зрелости. Но вот поди ты — нет-нет да и занесет его не туда. Нет-нет да взыграет в нем бес, и попрет человек сдуру напропалую фронтально, в лоб на эту самую твердыню. Рецидивы мальчишества. Значит, мудрость еще не пришла.
Карякин замедлил шаг. Потом он застегнул пальто и поправил фуражку — незачем обращать на себя внимание прохожих… Чего он добьется? Кончится тем, что девчонку эту вынудят бросить школу.
Карякин постоял с минуту и пошел назад. Теперь он уже не махал по лужам напропалую, но интеллигентно и здраво обходил каждую, обнаруживая при этом хорошую маневренность.
Да, это так. Глупо лезть на рожон. Не мудрее ли действовать косвенно, окольно, с флангов? Есть также много способов позиционной войны. Есть стратегия, разработанная до нас. Не будь дураком, и спокойствие, спокойствие.
«Да, это справедливо, — думал Карякин. — Но все-таки почему, черт возьми, жизнь устроена так, что ум и живость вынуждены употреблять сами себя на то, чтобы изыскать способ обойти тупость? Это очень оскорбительно. Очень!»
«Да, это так. Это так!» — думал Карякин, против воли убыстряя шаг, все реже обходя лужи и все чаще шлепая прямо по ним. Подходя к школе, он снова оказался уже в том состоянии, в котором был до того. Еще раз ахнула дверь, так что задребезжали стекла. И тетя Нюра, вздрогнув еще раз, проследила за сердитым учителем.
Тарутин поднял голову над столом и не поверил: вернулся!
— А говорите: чин маловат, — съязвил он.
Карякин невозмутимо уселся на диван, где сидел до того.
— Я вернулся, помня о цели, — сказал он. — Устроить показательную проработку Любе Ивановой вам не удастся. Будете иметь в моем лице противника.
— Почту за честь иметь такого гордого противника.
Карякин вздохнул и провел рукой по лицу.
— Понимаю ваш юмор, — усмехнулся он. — Картонный гордец! Этакий принципиальный гидальго, который украдкой штопает единственные штаны. Но тут юмор кончается, начинаются неудобства. Избавиться от меня нелегко. Могу вам предсказать заранее: с этой девушкой у вас ничего не выйдет.
— И да сбудется изреченное пророком! — обрадовался Тарутин. — Вы мне вот что лучше скажите: ваша очередь на квартиру не подошла?