Николай Ершов – Вера, Надежда, Любовь (страница 5)
«Не кричи, пожалуйста!»
«Да? А я, может, не могу об этом шепотом! Что говорила, то и скажу: дичь собачья эта ваша вера. И откуда такая напасть? Ну, мать водила в церковь с детства. И меня водила. Были глупые. Дети. Но теперь-то взрослые, все понимаем. Неужели самая умная из семьи — это я оказалась?»
«Ты не самая умная», — сказала Вера.
«Тогда ты меня просвети. Что ты там хорошего видишь, в церкви-то? Может, я по глупости не разглядела чего?»
Вера промолчала. Люба посмотрела на Надежду с осуждением: какая она все-таки нечуткая — спорить в такую минуту. Да если б ей Вера и объяснила, чем ее привлекает церковь, Надежда все равно ничего не поняла бы. Они очень разные — Вера и Надя, никогда не поймут друг друга. А вот она, Люба, понимает их обеих. Вера любила обряд, ритуал. Это была как бы игра. В церкви она видела детство человечества — так говорила Вера. Ей удивительно было, как все это прошло через века и живет.
С женихом своим Вера познакомилась в заочном институте. Она была студенткой второго курса, а он учился на последнем. Диплом, который он должен был защитить скоро, давал ему надежду продвинуться.
«И как же теперь все будет?» — спросила Люба.
«Бросил, и все. Другую найдет…»
«А говорил — любит…»
«Он и сегодня говорил. Но, видишь ли, есть у него цель жизни, и ради этой цели… Я сначала не поняла, о чем он говорит. Мне хотелось, чтобы он меня обнял. А он все говорил о чистоте убеждений. Одним словом, бросил по идейным мотивам. Не то что банальщина какая-нибудь — не сошлись характерами…»
«Господи! — вырвалось у Любы. — До чего ж узенькие люди бывают!»
«Ты это ей скажи, про ее рабов божьих! — опять сорвалась Надежда. — Они-то как раз такие!»
Она с размаху шлепнула ком белья в эмалированный таз, ловко подхватила таз на руки.
«А вообще-то, что ж, — добавила она, — высокую должность займет, дурак! Хотя дурак-то он вряд ли. Он шкурник, он трус, кто угодно, только не дурак. Помяни мое слово, он своего добьется. И плюнь на него, плюнь!»
С этими словами она вышла во двор — полоскать белье.
Люба подумала: Надежда права. Вот уж правду говорят: любовь слепа. И что только Вера в нем нашла? Разве он достоин Веры? Она вся как заря, она милая до слез, может, она одна такая в целом свете. А он что такое? Красавчик с конфетной коробки. Витринный манекен.
Люба бережно прикоснулась к ее руке:
«Правда, ты плюнь на него. А?»
Вера заплакала.
«У меня от него ребенок будет…»
А потом что-то непонятное стало делаться с Верой: забросила занятия в институте. В райсобесе, где она работала счетоводом, про нее стали говорить открыто: ненормальная. Она стала чураться даже Любы, дурнеть стала день ото дня. Только мать умела к ней подойти, все ей что-то шептала.
Однажды Вера пропала. Только через неделю мать сказала, где она: ушла в монастырь. Церковь, иконы, обряды, бог — то, в чем Вера видела игру, — все это теперь протянуло к ней щупальца и привлекло к себе. Скандал в доме был очень большой. Тогда-то Надежда и ушла из дому. Она переселилась в общежитие, на той стороне реки.
Вера приходила два раза тайком. А в ночь на двенадцатое апреля она из монастыря сбежала…
— Иванова!
Любу толкнули в спину. Она пришла в себя и увидела притихший класс.
— Ты приготовила план сочинения?
— Нет.
— Выйди к доске и объясни классу почему.
Люба вспомнила про свой размокший башмак: хорошо бы не выходить. Как не выйдешь!
— Какая у тебя тема?
Люба молчала. Она думала: какой у нее, у Веры Владимировны, четкий голос! Как она уверена в справедливости каждого слова! Она уверена, что Любе надо стоять в своих размокших башмаках перед целым классом — это справедливо. Какая у нее тема? Ой, да леший с ней, с темой!
— Спартак, — шепнула Сима. Люба упорно молчала.
— Иванова, объясни классу, о чем ты думаешь на уроках.
Никакого ответа не последовало.
— О боге! — шепнул кто-то, но так, что услышали все.
Коротко прошумел смешок. Люба подняла голову. Насмешка не сразила ее, как можно было бы ожидать. Все чувства в ней возмутились. «Чужие!» — вспомнилось ей опять.
— Так. Темы своей ты не знаешь. Похвально! — продолжала учительница, не догадываясь еще, какая сила была перед ней. — Скажи по крайней мере, кто твой любимый литературный герой.
Люба глянула на учительницу в упор и с презрением.
— Иисус Христос, — сказала она.
IV. ИЗ-ЗА ЭТОЙ ДЕВЧОНКИ…
Уже кончилась большая перемена, опустели коридоры, а в учительской шел спор. Из дверей классов высовывались дотошные физиономии: «Может, не будет урока?» Уборщица тетя Нюра загоняла эти физиономии назад. Загоняя их посредством щетки, тетя Нюра, однако, и сама не могла ничего понять.
— О боже ж ты мой! — оглядывалась она на учительскую. — Да что они там, посказились, что ли?
Историк Карякин смеялся.
Вера Владимировна Заостровцева глядела на него с растерянностью, даже очки протерла. Наконец она поняла, что ей надо делать, — ей надо обидеться.
— Что значит ваш смех? У меня в классе позорный случай. Но я не скрываю его, а смело выношу на суд учительского коллектива.
Она сверкнула очками и даже слегка хлопнула ладонью по столу — до того доблестным представился ей самой ее поступок.
— Что же тут смешного?
— Вот именно! — присоединился директор школы Иван Спиридонович Тарутин.
У директора был потерянный вид человека, лишившегося опоры. Это был тот самый округлый человек, Любин сосед, который понимал толк в кроликах.
— Вот именно! — повторил он. — Что тут смешного?
Карякин неожиданно сделался тихим, как отрок.
— Ничего смешного нет.
Но Вера Владимировна была не из тех, кого можно было взять на такую уду.
— Не хитрите! — погрозила она. — Я очень хорошо изучила эту вашу тактику: недомолвки, экивоки, усмешки со стороны. Дешево стоит, Владимир Сергеевич!
— Дешево, Владимир Сергеевич! — эхом повторил директор и оглядел присутствующих: как они?
— Признаю! — поднял руки Карякин. — Смело признаю. Я хотел только сказать Вере Владимировне, что не надо сердиться.
— Не надо сердиться, Вера Владимировна, — поспешил согласиться директор. — Сердиться нехорошо.
Карякин развел руками.
— Ну что за беда? Девочка отнесла Христа к литературным героям. Образ Христа создан религиозной и художественной фантазией народов на тот же манер, что Прометей или Микула Селянинович. Значит, он герой литературный. В известном смысле…
Тарутин вздохнул.
— Но ведь не о том спор, Владимир Сергеевич. Не просто герой. Любимый герой — вот ведь что! — Он глянул на союзницу: как она?
Вера Владимировна напряженно улыбалась. Сама она, по-видимому, об этом не знала. В нужный момент она не успела эту улыбку убрать с лица и теперь про нее забыла. Странно улыбаясь, она сказала:
— Не будем перебивать, Иван Спиридонович. Прекрасные речи слышу из уст коммуниста. Продолжайте.
Маневр был рассчитан на испуг. Но Карякин сделал вид, будто никакого маневра не заметил. На разрешение продолжать он сказал:
— С удовольствием! Для несведущих поясню: образ этот возник в среде угнетенного люда. Он был оригинален, глубок, исполнен силы. Он был обаятелен и потому овладел сердцами.