Николай Ермаков – Утро под Катовице. Книга 1 (страница 1)
Николай Ермаков
Утро под Катовице. Книга 1
Пролог
31.08.2018 года 23 часа 21 минута. Польша. Березовая роща северо-западнее Катовице.
— За Великую Польшу! — Янек провозгласил "оригинальный" тост и недружелюбно уставился на меня. Ушлепок пшекскский! Сколько мы знакомы, все пытается меня спровоцировать на выражение неуважения к Польше.
Я всем своим видом изобразил воодушевление и, выпив полстакана зубровки одним махом, закусил заранее подготовленным соленым огурцом. Несмотря на откровенную неприязнь Янека, в целом мы сидели неплохо, а передо мной стояла ставшая уже давно привычной задача: напиться, но не сболтнуть ничего лишнего. Вскоре последовали новые, не менее "оригинальные" тосты и зубровка полилась рекой. Вокруг меня сидели молодые поляки, одетые в военную форму польской армии образца 1939 года. На первое сентября было запланировано участие Варшавского клуба реконструкторов в памятных мероприятиях, посвященных очередной годовщине начала Второй мировой войны, а сегодня мы по традиции устроили пьянку в живописной рощице под Катовице.
Глава 1
Неизвестно когда. Польша. Березовая роща северо-западнее Катовице.
Проснулся я от желания отлить, от сильного и неотложного желания. Осознав, что через секунду мочевой пузырь самопроизвольно опорожнится, я в мгновение ока вскочил на ноги и стал стараться спешно расстёгнуть неподдающиеся пуговицы на ширинке. Однако координация рук с похмелья была не на высоте, а мочевой пузырь не дал достаточно времени для осуществления необходимых манипуляций. Теплая жидкость потекла водопадом по левой ноге, а я припомнил все известные мне матерные выражения. Молча, чтобы никого не разбудить. Не хватало ещё, чтобы мои вчерашние собутыльники увидели меня в таком виде — всю жизнь потом вспоминать будут. Я живописно представил себе, как лет через двадцать толстый, лысый Янек за стаканом зубровки рассказывает молодым реконструкторам:
А ещё в восемнадцатом году у нас был случай… обхохочетесь! Так вот, слушайте…
Курва! Надо срочно решать проблему. Я постарался напрячь мозги для поиска выхода из пикантной ситуации. Вспомнилось, что в прошлом году я где-то здесь поблизости видел ручей, кажется он должен быть чуть восточнее, значит, туда и пойду, прополоскаю штаны и скажу, что спьяну упал в ручей — это звучит намного лучше, чем: "Парни, простите, но я невзначай обоссался!". Однако пройдя шагов пятьдесят в выбранном направлении, я понял, что ошибся. Роща закончилась, передо мной в сотне метров пролегала проселочная грунтовая дорога, по которой шла колонна реконструкторов в военной форме 1939 года. Я, раскрыв рот, остановился на опушке и, забыв о своей проблеме, стал любоваться строем. Как идут! Идеальная аутентичность! Они не маршируют как на параде, но и не плетутся толпой как гражданские, а идут спокойно, не прилагая сил к поддержанию строя… А какое качество амуниции! Нашим парням невообразимо далеко до такого уровня соответствия. А если учесть едва оторвавшееся от горизонта солнце, поднимающуюся над колонной пыль, зрелище было просто фантастическим, будто я на машине времени перенёсся в прошлое.
В общем, я настолько был восхищен красотой открывшейся мне картины, взглядом опытного специалиста вглядываясь в амуницию и оружие, что совсем не заметил, как верхом на гнедой кобыле ко мне подъехал парень в форме поручика польской армии 1939 года, который, не слезая с коня, грозно рявкнул:
— Кто такой!? Документы!
Ну, играть так играть! Мы тоже не просто ряженые, уставу и строевой обучены. Я вытянулся по стойке смирно, взял двумя пальцами под козырек:
— Рядовой сто двадцать первого полка Ковальский! — затем достал документы, протянул их поручику и вновь принял стойку смирно, вытаращившись на офицера лихо и придурковато. Он развернул мою солдатскую книжку, прочитал и недоуменно спросил:
— А что ты здесь делаешь? В нашей армии нет сто двадцать первого полка.
— Так я это… в отпуске! Тут рядом! — Вот ведь парнишка закусился, решил видимо роль полностью отыграть. Однако офицер совсем не выглядел играющим и в ответ на мою безобидную реплику грозно нахмурился и потянулся к кобуре со словами:
— Что ты мелешь, дезертир, отпуска уже месяц как отменили!
Так это, господин офицер! — я продолжил отыгрывать роль глуповатого солдата, — Марыся, невеста моя, после моего майского отпуска понесла, вот ксендз и написал командиру, а тот меня вызвал, пристыдил и да и снова отправил в отпуск, в порядке исключения, чтоб я, так сказать, искупил грех и законным образом пред лицом господа нашего… — виновато залопотал я, состроив морду лица под названием "кот из "Шрека".
Поручик, поняв, что я ещё долго могу расписывать банальную ситуацию, перевал меня новым вопросом:
— А отпускное где? — вот же валит гад, прямо как профессор на экзамене!
Я с показательным усердием проверил все свои карманы, затем, честно-придурковато глядя ему в глаза ответил:
— Пили много вчера, я всем отпускное показывал, что у меня только пять дней на свадьбу, и вот потерялось… Надо в хате поискать, — в этот момент я заметил, как в небе за спиной офицера, все также сидевшего в седле, появились точки, которые, постепенно увеличиваясь, превратились в силуэты самолётов, имеющих специфический излом крыла, известный как "обратная чайка". Я замолчал, мои мозги со скрипом и похмельной болью, прокрутили все что я видел в те немногие минуты, которые минули после того как я проснулся. Вывод оказался неутешительным — я каким-то непостижимым образом провалился во времени и попал в 1939 год, скорее всего в первое сентября, с Днём знаний блин, Андрюха! Но времени на рефлексии и сантименты не было и я, указав рукой на приближающиеся самолеты, крикнул:
— Воздух! — В это время уже раздался ужасающий вой сирены пикирующего самолета, а лейтенант оглянулся и стал смотреть на падающий к беззащитной колонне бомбардировщик Ю-87. Вот дурень! Увидев, как от фюзеляжа отделилась бомба, я обхватил поручика за поясницу, выдернул его из седла и мы рухнули в траву. Тот что-то возмущённо зашипел, пытаясь вырваться, но в этот момент на дороге рванула бомба, землю тряхнуло, взрывной волной долбануло по ушам, над нами просвистели осколки и лейтенант затих, вжавшись в землю. Затем взрывы, сирены, очереди авиационных пулеметов, свист осколков, крики раненных и умирающих, слились в единую какофонию смертельного ужаса. Когда грохот и стрельба прекратились, я перевернулся на спину и некоторое время смотрел вслед уходящим на юг бомбардировщикам, внутренне содрогаясь от мысли, что они сейчас передумают и вернутся, но самолёты таяли в небе вместе с ужасом и паникой, накрывшими меня при первом взрыве, не проявляя намерений возобновить бомбежку. Когда стало ясно, что немецкие самолёты ушли окончательно, лейтенант резким движением вскочил на ноги, посмотрел в сторону колонны, ругнулся "Пся крев" и скомандовал, обращаясь ко мне:
— Встать! — по этому приказу я вскочил, вытянулся по стойке смирно и вытаращился на него, показывая всей своей мимикой готовность выполнить любой приказ. А что сечас ещё остаётся делать? Только плясать под дудку этого офицера.
Поручик осмотрел меня, и к моему стыду, наконец, заметил, что штаны у меня до сих пор мокрые, презрительно скривился, но на всякий случай он провел рукой себе по заднице, чтобы убедиться, что у него-то сухо.
— Рядовой… э-э…
— Ковальский! Господин поручик!
— Рядовой Ковальский, переходишь в мое распоряжение, включаешься в состав первой роты второго батальона тридцать восьмого пехотного полка.
— Есть! — я поднял с земли свою солдатскую книжку и протянул ему, чтобы он сделал соответствующую запись, но тот отмахнулся:
— Потом отдашь батальонному писарю или сержанту, — после этих слов лейтенант развернулся к своей лошади, лежавшей на боку и слегка дёргавшей ногами, его взгляд пробежал по отверстиям от осколков, из которых толчками вытекала алая кровь и на его лице отразилось горечь сожаления, — Эх, Берта, Берта, как жаль… Прости… — он вытащил из кобуры наган, взвел курок и выстрелил кобыле в голову, прекратив её мучения, затем резко развернулся к дороге, скомандовал, — За мной! — и уверенным шагом направился к разгромленной колонне.
Когда мы подошли, к нам подбежал рослый широкоплечий сержант, весь заляпанный грязью и кровью, и радостно воскликнул:
— Господин поручик, Вы живы!
Офицер, не отвечая сержанту, остановился и окинул взглядом побоище. Благодаря тому, что немецкие пикировщики атаковали неожиданно, а поляки не вели наблюдение за небом да и, по всей видимости, не были обучены правильным действиям при бомбардировке, пехотному батальону были нанесены тяжёлые потери. Дорога и прилегающая полоса поля была усеяна трупами и кусками разорванных тел, между которыми ходили ошеломленные выжившие, стонали раненые, и над всем этим стоял густой запах дерьма и крови. Навскидку, потери ранеными и убитыми составили до половины от общей численности подразделения. Поручик судорожно согнулся и выблевал содержимое своего желудка на пропитанную кровью землю. Меня тоже потянуло очистить желудок, но удалось сдержаться. В это время к нам стали стягиваться уцелевшие солдаты и сержанты.
Быстро вернувшийся в работоспособное состояние офицер стал раздавать указания: определил меня в подчинение сержанту Митькевичу (тому самому, что первый подошёл к нам), приказал тому организовать помощь пострадавшим, капралу Степовскому поручил составить списки погибших и раненых, затем подозвал к себе двух невредимых солдат и отправился в сторону головы колонны. Митькевич, следуя указаниям поручика, быстро сформировал из уцелевших солдат санитарные команды, распределил участки работы, определил место, куда надо было перенести раненых после оказания первой помощи, отправил в ближайшее село неполное отделение за подводами, и если получится, за врачом или фельдшером. Было видно, что поручик сделал правильное назначение, сержант не потерял самообладания в этой ситуации и, очевидно, был грамотным командиром и хорошим организатором. Меня он определил в отделение капралу Вилковскому, который сразу же подозвал меня к себе, выкрикнул ещё четыре фамилии, и когда вызванные солдаты подошли, я с некоторым удовлетворением отметил, что только у одного бойца штаны были сухие, ещё у двоих портки были мокрые, а четвертый, имевший грустно-задумчивое выражение лица, видимо, не только обоссался, но ещё и навалил в штаны. Капрал построил нас в колонну, провел строем тридцать метров до выделенного участка и приказал: