Николай Ермаков – Луна над Славутичем (страница 21)

Так, в раздумьях, мы и дошли с Маркелом до моего двора, и я уже хотел пройти в калитку, как сосед неожиданно решил всё-таки поинтересоваться:

— Ну а ты, что думаешь?

— Мне-то чего думать? — ответил я, — Из лука я стреляю хорошо, вот и пойду лучником.

— А ежели погибнешь?

— Всё может быть, — кивнул я, — Но в таком случае господь наш Христос милостиво встретит раба своего.

— А с Аней твоей что будет?

— А что с ней может быть? Она красивая, ещё не понесла, да и денег я ей оставлю, так её любой себе в жены возьмет.

— Это да, с деньгами, да без приплода точно возьмут! — согласился Маркел и добавил, — Но лучше всё-таки её завещать, кому доверяешь, чтобы потом проблем не было, а то, глядишь, Мокша опять захочет её себе взять! — поделившись советом, он попрощался и направился к своему дому.

— А что вы там про деньги и приплод говорили? — спросила Анечка тревожным тоном, как только я вошел во двор.

— Да вот, такое дело, война намечается, и я туда отправляюсь, — с ходу огорошил я свою половину.

— Нет! — юная жена с жалобным криком бросилась мне на шею и крепко прижалась всем телом, — Не надо миленький, не надо, Скорушка, я ведь не смогу без тебя! — на этот раз я промолчал по поводу «Скорушка», но твердо ответил:

— Я же не могу оставаться дома, когда другие пойдут воевать! Обещаю, что обязательно вернусь, ты ведь знаешь, что я всегда побеждаю!

Однако успокоить рыдающую девушку получилось только тогда, когда я взял её на руки, отнес на ложе в землянку и там хорошенько приласкал. Помогло.

На следующий день я пришел к Ферапонту и сообщил, что готов идти на войну лучником, чем весьма его обрадовал, так как стрелков было мало. Далее мы со старостой подробно обсудили мою экипировку и пришли соглашению о том, что за счет общины мне выкуют сотню железных наконечников для стрел, а также три десятка накладок для кожаного доспеха, который я приобрету за свои деньги. На щит и шлем тоже придется раскошелиться самому — полное снаряжение община оплатить не в состоянии, тем более, что большинство будущих воинов являются местными бедняками и у них с экипировкой намного хуже чем у меня. Выступление местного воинства в поход ожидалось примерно дней через двадцать, когда сюда подойдут князья из дальних полянских земель. Мы ещё немного с ним поговорили, при этом я смог навести Ферапонта на мысль, что за участие христиан в войне надо попросить у князя выделить землю для тех, кто живет в опасной близости от разрушающегося берега. Причем староста остался в твердой уверенности, что это была его идея. Ведь умудренному годами мужу невместно слушать советы сопляка.

После того, как мы решили всё, связанное с походом, оставалось обсудить ещё один важный вопрос, и я сказал старейшине:

— Да, вот ещё что, Ферапонт — война дело рискованное, я ведь могу и не вернуться, — дед кивнул головой, соглашаясь, после чего я, выдержав короткую паузу, продолжил, — Поэтому я решил завещать Анну со всем имуществом Кондрату.

— Вот значит как, — медленно произнес дед и задумался, прикрыв глаза и поглаживая бороду.

А подумать ему было о чем — Кондрат осенью должен был жениться на внучке Елизара — лучшего скорняка Харевы-Киева, которая как и положено, была девицей и при прочих равных семья Ферапонта выбрала бы, разумеется, нетронутую невесту. Но бедолага Кондрат потихоньку сходил с ума от любви к моей жене, что для меня и Анечки выглядело несколько забавным, а вот для его родичей все было намного печальнее. Рослый, но глуповатый переросток, как только у него появлялось свободное время, подкрадывался к нашему забору, садился на корточки, и, думая, что его никто не видит, наблюдал в щелочку за Анечкой, усердно работая руками. Я его, конечно, гонял по мере сил — тот после нашей короткой драки меня побивался, но стоять постоянно у забора возможности у меня не было. И вот я сам делаю такое предложение.

— Только предупреждаю, что даже если вам твердо скажут, что я погиб, чтоб до осени ни свадьбы, ни шалостей, — продолжил я, видя, что Ферапонт продолжает молчать.

— А она не понесла? — староста, наконец, вывалился из медитации.

— Вроде нет, — ответил я, — А это имеет значение?

Тот молча покачал головой и с тяжелым вздохом ответил:

— Ты же сам всё знаешь… Но я ему о нашем уговоре говорить не буду, а то если ты вернешься, он вообще с ума сойдет. И за Анечку не беспокойся, присмотрим и в обиду не дадим.

Вернувшись домой, я принялся за изготовление стрел — наконечники мне сделают, а вот древки придется строгать самому, да ещё и с запасом, так что работой на ближайшие десять дней я обеспечен под завязку. Можно было попробовать купить, но я решил, что самому надежнее, да и время для этого есть.

Глава 16

Дней через десять после вече в окрестности Харевы-Киева начали прибывать полянские князья с дружинами и ополчением, что быстро привело к тому, что мой алкогольный склад опустел, а кошелек наполнился звонкими золотыми монетами — польза от войны для меня была уже весьма ощутимой. Кроме того, церковный староста смог договориться с князем о выделении земли, однако взамен Ярослав потребовал предоставить дополнительно ещё пятерых человек в ополчение, на что Ферапонт согласился после обсуждения с мужиками. Таким образом, от ромейского конца выставлялось двадцать два ополченца, а от всего поселения шло почти двести человек, из которых более сотни составляли представители купеческих семей, которые значительно превысили княжью квоту в одного бойца от пяти дворов. Но это было и понятно — ведь основными пострадавшими от действий местного цезаря стали именно крупные торговцы и остальной народ не понял бы, попытайся купцы отсидеться за спинами менее обеспеченных горожан.

У меня всё это время была довольно напряженная жизнь — я продавал алкоголь союзным воинам, делал стрелы, обшивал кожаный доспех железными бляхами, приобрел щит и кожаный шлем. Да ещё и приходилось в поте лица утешать юную красавицу жену по несколько раз на день. От всех этих нагрузок я даже начал худеть, несмотря на обильное питание. Предводителем Харевского полка был назначен старший сын князя Владимир. Сам Ярослав, насколько я понял, с частью своей дружины оставался в городе, который нельзя было полностью оставлять без защиты.

Когда до предполагаемой отправки оставалось около пяти дней, Владимир созвал ополчение для проверки — осмотрел вооружение, провел учебные бои тупым оружием и остался сильно недоволен своим войском, в результате чего всё оставшееся время ополченцы тренировались под руководством дружинников. Однако меня это не касалось — на смотре я показал хорошую стрельбу из лука, в результате чего княжич забрал меня из христианского отряда и временно включил лучником в состав дружины, впрочем так он поступил со всеми стрелками-ополченцами, кто сумел показать результаты выше среднего. Из христиан в этот отряд попали ещё мой старый знакомый охотник Козьма и Матвей — опытный мужик лет тридцати, который ходил гребцом-охранником с купеческими лодочными караванами.

Двадцатого июня сборное воинство полян, насчитывавшее по моим наблюдениям около пяти тысяч воинов, стало переправляться через Днепр. Левый берег реки в этом месте принадлежал северянам — нашим союзникам в этой войне, поэтому проблем с переправой никаких не было, и груженые лодки с утра курсировали между берегами, перевозя воинов и грузы. Моя очередь усаживаться в лодку настала после полудня, и я, поцеловав на прощание Анечку, едва сдерживающую рыдания, накинул на плечи мешок с провизией, взял в руки оружие и, спустившись с берега на причал, сел за весла в большой долбленой лодке — здесь праздных пассажиров не было, гребли все.

Переправившись на другой берег, я проследовал вслед за десятником Зораном, которого Владимир назначил командиром лучников. Зоран показал место на заливном лугу, где мы должны располагаться, и я в окружении своих новых сослуживцев лег на землю, подложив руки за голову. Для меня было совершенно очевидно, что сегодня наше войско никуда не пойдет, да и завтра, наверное, тоже. В условиях царившей здесь полуанархии вообще было удивительно, что мы хоть через реку переправились. В войске полян было более двух десятков князей и княжичей со своими дружинами и ополчениями, вследствие чего для каждого мало-мальски важного решения им приходилось собираться и договариваться, а в местных реалиях каждое такое собрание — довольно длительное мероприятие с долгими разговорами и приемом пищи. Глядя на всё это, начинали возникать вполне здоровые опасения по поводу успеха нашей кампании. Кроме того, лошадей переправляли на плотах и у меня были большие сомнения, что за один день успеют завершить эту переправу. Так оно и вышло — весь следующий день мы оставались на месте, медленно поглощая запасы провизии. Я за это время успел неплохо сойтись с Матвеем, который, как более старший и опытный воин, взял на себя покровительство за двумя юными пареньками — мной и Козьмой. Тридцатилетнему наёмнику льстил наш интерес, и он практически весь день рассказывал нам военные истории, которые мне были на самом деле очень познавательны. К тридцати годам он успел поучаствовать в трех походах и, как можно было понять с его слов, в управлении войсками всегда царил бардак и анархия. Сам он таких оценок, конечно не давал, ведь для местных жителей всё это было в порядке вещей.