Николай Дубровин – История войны и владычества русских на Кавказе. Народы, населяющие Кавказ. Том 1 (страница 28)

Посетители, окружавшие больного, старались не давать ему заснуть и для этого разделялись на две партии, каждая старалась превзойти другую в изобретении средств для развлечения больного. Перед его глазами происходили разные игры и пение. Сначала пели песни, сложенные исключительно для подобного случая, а затем, если больной находился вне опасности и был весел, переходили к обычным песням, в противном случае тянули прежние песни, пока хватало сил.

Девицы, находившиеся у постели раненого, принимали особое участие в играх, из которых наиболее употребительной считалась рукобитье. Кто-нибудь из посетителей, подойдя к одной из девиц, требовал, чтобы она протянула ему свою руку, и бил ее по ладони, после чего она, в свою очередь, подходила к одному из мужчин с точно таким же требованием. В этом и заключалась вся игра, тем не менее она продолжалась довольно долго, потому что, по замечанию автора-туземца, «никакая другая забава в сих сборищах не доставляет столько удовольствия мужчинам. Вероятно, и девицам не бывает неприятно позабавиться с молодыми наездниками, которые привлекают их внимание, потому что они играют в рукобитье весьма охотно».

Крик, шум и толкотня окружали больного постоянно и продолжались до тех пор, пока присутствующие не устанут. Тогда, в ожидании ужина, вновь затягивали песни, но продолжались они недолго. Напившись и наевшись досыта, мужчины расходились по домам, а девицы в сопровождении друзей хозяина переходили на женскую половину и там, дождавшись утра, расходились по своим саклям. С наступлением сумерек общество вновь собиралось для того, чтобы повторить вчерашнее. Сборища продолжались до тех пор, пока раненый не выздоравливал или не умирал.

«Разумеется, – говорит тот же автор, – если нет надежды на выздоровление, когда больной явно приближается ко гробу, сборища бывают невеселы, следы уныния заметны на лицах посетителей, которые в таком случае немногочисленны и состоят по большей части из друзей больного и хозяина дома, его содержащего. Но песни не прекращаются и в последнюю ночь жизни больного».

Народный этикет требовал, чтобы сам больной, несмотря ни на какие страдания, принимал участие в забавах и увеселениях. При входе и выходе посетителей он должен был вставать с постели, а если не мог этого сделать, приподнимался на изголовье. Охавший, морщившийся и не приподнимавшийся с постели больной падал в глазах общества и подвергался насмешкам, оттого черкесы во время болезни были всегда терпеливы до чрезвычайности.

Часто случалось, что родственники и близкие знакомые раненого присылали скот и разного рода припасы. Когда больной выздоравливал, хозяин дома, где он лечился, устраивал в честь его праздник, дарил выздоровевшему подарки и вознаграждал лекаря. Последнему, кроме того, отдавали все кожи от быков и баранов, съеденных во время лечения. Со своей стороны, выздоровевший награждал подарками женщину, которая стирала ему бинты и тряпки, девушку, проводившую черту внутри комнаты, где он лечился, хозяина дома, в котором он лежал, и доктора, с которым бедные люди предварительно торговались, а лица знатного происхождения предварительные условия с доктором считали предосудительными[61].

Таков был уход за раненым, способ его лечения и уверенность черкесов в участии в этом деле Тлепса.

Кроме Тлепса, черкесы почитали еще и многих других лиц, отличившихся святостью жизни.

Все жители, обитавшие между бассейнами рек Туапсе и Шахе, почитали священным урочище Хан-Кучий (что в переводе означает «священная роща»), где и совершали богослужение. Посреди рощи находится могила, в ней, по преданию, похоронен человек, который делал много добра ближним, был известен храбростью, умом и, дожив до глубокой старости, был убит молнией. Звали его Кучий, но поскольку князь на местном наречии называется хан, то и роща получила название Хан-Кучий.

По уверениям туземцев, больные, принесенные в рощу, получали облегчение, а просьбы молившихся у могилы всегда исполнялись. По воскресным дням в роще совершались богослужения и приносились жертвы, особенно во время голода и разных невзгод и бедствий. Когда народ собирался в роще, закалывали жертву и ее кровью поливали могилу Кучия, а в память о жертвоприношении вбивали в дерево, растущее над могилой, железный или деревянный крест. Все дерево унизано такими крестами, и по наслоениям его коры видно, что некоторые из них вбиты более ста лет назад. После жертвоприношения опять следовали молитвы, мясо животного раздавалось нищим, потом присутствующие пировали: ели, пили, плясали и стреляли в цель. Жители окрестных аулов, питая особое уважение к этой роще, со страхом смотрели на то, как русские солдаты в 1865 году рубили в ней деревья. Проводники-туземцы просили разрешения не располагаться в роще вместе с отрядом, уговаривали солдат не рубить деревья и, наконец, объявили, что русских за такое святотатство постигнет кара небесная.

Примечательно, что на одном из деревьев в этой роще была прибита дубовая доска с вырезанной на ней надписью плохими славянскими буквами: «Здесь потеряна православная вера. Сын мой, возвратись на Русь, ибо ты отродье русское». Эта надпись дает некоторым возможность предполагать, что небольшое племя, известное под названием хакучей, состояло из русских выходцев – как говорят, бежавших когда-то некрасовцев, нашедших приют в горах и одичавших[62].

Горцы верили также и в существование множества духов: каждая речка имеет свою богиню (гоуаше), многие ущелья – своих духов.

Некоторые туземцы рассказывают, что существуют богини – покровительницы ворожей и колдуний и что последние обращаются с мольбами к каким-то трем божественным сестрицам (тхашерейпх-шерейпхум). Черкесы верят и в русалок, которых они представляют себе прекраснейшими женщинами.

Черкесы убеждены, что никто не может избегнуть своей судьбы, что есть дни счастливые и несчастные, что колокольчик спасает от воровства, что существуют злые духи, привидения и домовые. Многие уверяют, что видели их собственными глазами и с большим трудом могли от них скрыться. Существование духов разного рода и вида породило в народе множество легенд, не лишенных поэтических достоинств. Приведу из них более замечательные.

По преданию кабардинцев, на горе Эльбрус, а по сказанию других кланов черкесского народа – в верховьях Большого Зеленчука, который они называют Энджик-Су, обитает джин-падишах, дух гор, владыка духов и царь птиц, которому известно все будущее. Он знает, что за его старую вину могущественный Тиа пошлет великанов покорить его мрачное царство, что великаны явятся из полуночных стран, где царствует вечная зима. Седовласому старцу не хочется расставаться со своими заоблачными владениями, которые принадлежат ему от сотворения мира, и вот в мучительной тревоге он встает со своего ледяного трона и сзывает со всех вершин и из пропастей Кавказа огромные полчища духов против ожидаемых великанов – русских[63]. «Когда он летал, то от ударов его крыльев тряслась земля, поднималась буря, море бушевало и страшным ревом своих волн будило дремлющих в его пучинах духов… Иногда со снежной вершины, где был трон царя, раздавались плач и стоны: тогда умолкало пение птиц, увядали цветы, вздымались и ревели потоки, вершины гор одевались туманом, тряслись и стонали скалы, гремел гром, все покрывалось мраком… Порой неслись гармонические звуки и пение блаженных духов, витавших над троном грозного владыки гор, желавших пробудить в нем раскаяние и покорность воле великого Тиа: в это время облака быстро исчезали с лазурного неба; снеговые вершины сверкали как алмаз; ручьи тихо журчали; цветы благоухали; повсюду водворялся мир, тишина; но грозный старик не внимал зову небес, угрюмо глядел в будущее и из преисподней ждал помощи против русских»[64].

Перед Новым годом каждый кабардинец считает своей обязанностью отправиться к джин-падишаху. Джигит, исполнивший это, целый год будет иметь удачу во всех своих предприятиях: вражеская пуля его не заденет, шашка не прикоснется к его телу, и он может быть уверен, что его жизни ничего не будет угрожать до тех пор, пока не придет время вновь идти на поклонение к духу. Но как добраться до него? Гора Эльбрус не для всех близка, да и подняться на нее трудно, и потому жители, не имея возможности проникнуть туда, где пребывает дух, отправлялись к урочищу Татар-Туп.

Под названием Татар-Туп (в переводе: татарское место) в прежнее время известны были у кабардинцев башни, или жулаты, превращенные татарами в минареты. «Жулат» значит часовня для добровольных дарителей, и в старину их было много по берегам Терека, выше его слияния с Малкой. Туда издревле ходили черкесы на поклонение, и там приносили жертвы, там кончались все ссоры и произносились клятвы. Нередко и теперь черкесы во время клятвы произносят: «Татар-Туп, пенже сан», то есть «да буду под Татар-Тупом хоть миллион раз».

Кабардинцы до сих пор питают глубокое уважение к курганам и древним развалинам, в особенности к урочищу Татар-Туп, лежащему на западном берегу Терека на семь верст ниже реки Комбулея. Кабардинцы сохраняют предание о существовании близ него какого-то большого города. Урочище и сами развалины считаются убежищем для убийц от преследования мстителей, здесь же раньше заключались все договоры и приносились те клятвы, в точном исполнении которых обе стороны хотели быть уверенными.