Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 70)

После того как протолкались к постаменту и потрогали скульптуру (на пальцах — тонкие золотинки), Гена пригласил Михайлова и Егора на Стромынку, в общежитие, где фронтовики собирали вечер.

Сам он с ребятами вскоре уехал, а Николай повел Егора к себе — взять кое-что из дома для праздничного стола… Далеко ли до дома? Совсем недалеко, рядом. И повел напрямик через Манежную площадь. У входа в гостиницу «Москва» сказал, что живет здесь…

Егор был удивлен и озадачен. Никогда в голову не приходило, что тут можно просто жить… Само понятие «гостиница «Москва» представлялось чем-то почти потусторонним, как бы иным миром, существовавшим где-то за пределами доступного… И вот оказывается, что живет в ней однокурсник, товарищ…

Егор сказал, что подождет на улице. Тогда Николай, крепко подхватив под локоть, почти втащил его в вестибюль.

— Ты чего? В университет запросто, а сюда стесняешься? Идем, идем. Я вот наоборот: в университет вхожу — сердце до сих пор замирает, никак не привыкну…

Дальше все отрывочно мелькало… Беломраморная лестница, ковер… Поднимались на какой-то этаж, он уже не соображал, на какой… Навстречу — штатские, военные — все генеральского вида… Егор вовсе потерялся — ватник и кирза, хоть и новые, никак не вязались с мрамором и коврами, да еще генералами… Осталось единственное чувство сожаления, что поддался Михайлову.

Затем утомительно шли по длиннейшему коридору, и Егор, устав от переживаний, смирился, отдался на волю однокурсника. Помимо всего прочего, он заблудился и понимал, что сам дорогу назад уже не найдет.

Наконец остановились перед дверью, которую Николай открыл привычным поворотом ключа и пропустил Егора в большую комнату с круглым столом посредине, мягкими стульями и ковром на весь пол. Ковры эти… Сапогами наступать стеснительно, а кроме некуда… Егор остановился у двери, и Михайлов почти силком провел его к столу, усадил…

Все походило на сновидение — так далеко было от привычной жизни, от привычных понятий домашнего бытия…

В комнате вдруг раздались детские голоски, неизвестно откуда появившиеся (лишь потом Егор заметил двери слева и справа, ведшие в соседние комнаты, и был совсем сражен — жить в трех комнатах… Неслыханно!..). Появились две девочки лет четырех-пяти, хорошенькие, белокурые, в голубых платьицах, какие случались в довоенные времена и которых Егор давно не видел на детях. Николай подхватил их, поднял, и Егор заметил, что они поразительно на него похожи, но даже мысли, что это его дочери, не возникло. У Егора еще не было друзей женатых, а тем более с детьми, и сейчас он не мог перейти за эту устоявшуюся грань. И даже когда Михайлов, потискав и расцеловав детей, сказал, что это его дочери, Егор ничего не понял, только почувствовал головокружение.

Девочки пошептались о чем-то с отцом и исчезли, вмиг испарились…

А Николай, открыв дверцу большого шкафа и что-то там рассматривая, говорил, что девочки родились перед войной, и он через все фронты пронес их фотографии — совсем маленьких и побольше, и самое их существование помогало выживать в таких переделках, из которых мало кто выходил живым…

Михайлов достал из шкафа три коробки «Казбека», одну распечатал и положил перед Егором:

— Кури, пока я собираюсь.

Егор не был курильщиком, но знал, конечно, что за роскошь «Казбек», когда какие-то рассыпные «гвоздики» продавались на углу по два рубля за штуку. Не устоял перед соблазном — задымил казбечиной.

Такая роскошь и полный достаток, который чувствовался по одному виду мелькнувших детей и по коробкам папирос на столе, не умещались в сознании, оставались где-то вовне. Егор не испытывал ни зависти, ни желания приобщиться к этой жизни, он просто недоумевал, никак не мог еще соотнести товарища, к которому уже привык, с этим сказочным и невозможным бытом. И с удовольствием и радостью открывал для себя, что Николай в роскошном этом номере гостиницы ничуть не изменился, ни жестом, ни полусловом не подчеркнул имущественного своего превосходства, не обнаружилось у него даже намека на возможность какой-то грани между ними, той грани, которая отделяла Женьку и которая напрочь отделила Лялю. Вот это Егор понял, и это было замечательно, и на душе сделалось легко и весело.

Николай достал плитку шоколада «Золотой ярлык», сломал, не снимая обертки, затем развернул, положил перед Егором и сам взял кусочек.

— Вот весь мой обед.

Он видел, что Егор ошеломлен, и хотел что-то объяснить, но заторопился со сборами.

Егор ни о чем не расспрашивал, взял кусочек шоколада — и не столько вкус и аромат почувствовал, сколько вспомнил далекое, совсем детское… Приезжал из Ивантеевки брат мамы — дядя Петя (он работал кочегаром на фабрике) и приносил маленькому Егору «Золотой ярлык». Каждый выходной по плитке. И пожалуй, с тех пор никогда шоколада этого Егор больше не пробовал…

— Ешь, ешь, — подбадривал Николай. — Не стесняйся. У меня целый ящик… — Он что-то искал в шкафу, и Егор не видел его лица. — Еда, конечно, буржуйская, но для меня это — жизнь… Только шоколад могу да бульон, иначе — крышка…

Наконец нашел, что искал — новенькую немецкую фляжку, обшитую сукном.

— Чистый спирт. Пойдет, а?

Егор вспомнил встречу Нового года и промычал что-то невнятное, но Михайлов понял его по-своему:

— Лучший напиток. Я и то выпью немножко, — побулькал фляжкой возле уха. — Эх, Егор… Хватишь, бывало, закусишь горстью снега… Ладно. Значит, берем? Теперь так — американская тушенка, шпиг и еще вот фарш. Это для ребят. Шоколад на сладкое и мне на ужин.

Открыл ящик внизу шкафа, достал новенький огромных размеров трофейный портфель и все в него сложил, неловко придерживая топорщившуюся крышку непослушной правой рукой.

— Вот, Пчелин, ты меня учишь немецкому языку, а я тебя — курить и спирт пить… — Вздохнул, нахмурился, щелкнул замками. — Сам эту науку прошел по необходимости. До войны не курил и вина ни капли не брал в рот, хотя у отца всегда — лучшие марки… Отец у меня… — Сам себя оборвал и не сказал больше об отце ничего, помолчал. — На фронте научился. Там нельзя… Никак нельзя, чтоб не оглушиться… Никак, брат, нельзя… Хоть мне и везло все время — от Ленинградского фронта до Второго Украинского ни разу не задело ни вот столечко… А под Яссами как рвануло — всего изрешетило… — Он поднял портфель. — Да что об этом… Ладно. Идем. Ты знаешь, где эта Стромынка? Найдешь? Ну, айда! — Присвистнул озорно, по-мальчишески, увлек Егора в полутьму гостиничных переходов.

Приехали в Сокольники — смеркалось уже.

Сели в непривычно освещенный трамвай и покатили мимо темных домов, где мелькали иногда светлые окна, — и инстинктивно вспыхивало осуждение тех, кто забыл задернуть маскировку, и тут же вспоминалось, что теперь это не страшно, хоть маскировка еще и не отменена.

Вот и общежитие. «Стромынград». Черное обшарпанное здание, теряющееся во мгле у самой Яузы, а другой край лезет вверх по улице… Впечатление чего-то перекошенного, несоразмерного.

Егор бывал у Гены и уверенно повел Николая к проходной.

Тот, однако, задержал его, достал папиросы.

— Погоди, постоим немножко… Что-то я волнуюсь. — Он затянулся, и Егор увидел, как дрожат его пальцы. — Понимаешь, смелости не хватает войти так сразу… Как подумаю — сколько тут умных, знающих ребят живет… Не решаюсь… Сейчас… Минуточку… Ну, айда!

Егору показалось, он закрыл глаза… Дверь хлопнула ржавой пружиной. Тусклая лампочка под потолком. За барьерчиком вахтерша.

— Пропуск.

Гена вынырнул из полутьмы, за ним — старший сержант Рябокляч.

— Это наши. Пропустите, мамаша!

— Я тебе не мамаша. Пропуск ихний!

Размахивая пустым рукавом, к ней подступил Рябокляч.

— У нас же праздник, товарищ вахтер, фронтовики собираются. Ну, не портьте уж нам настроения, просим вас… Очень просим… Нельзя? Да ты понимаешь, что говоришь? Торговка ты базарная, а не вахтер! — Голос загремел как барабан.

Они сцепились не на шутку.

— Айда! — Подтолкнул Егора Михайлов мимо вахтерши и увлек в полутьму лестницы.

На втором этаже ребята их догнали и все вместе пошли по коридору, едва освещенному редкими лампочками, наполненному холодным паром картошки, застарелым дымом махорки, запахом гнилых полов и нечистого белья.

Старший сержант Рябокляч уверенно шел впереди, размахивая рукой; пустой рукав цивильного пиджака относило в сторону. Короткая, но напряженная стычка с вахтершей взвинтила его, и он никак не мог выйти из боя…

— Так значит, товарищ лейтенант, решили приобщиться к окопной жизни, вкусить, так сказать, аромат студенческой махорки, спуститься с высот своего повседневного бытия в наши стромынские блиндажи? Похвально! Очень ценим ваш отважный поступок! Осторожно! Тут можно сломать ногу — нет половицы… Вдоль стены короткими перебежками — за мной!..

Егор слышал, как у Михайлова сорвалось дыхание.

— Слушай, Рябокляч, ты что это — серьезно или шутишь? — Остановился, прислонился к стене. Он задыхался. — Если серьезно… я сейчас же назад… Если шутишь — то глупо… Я в окопах пробыл не меньше твоего и махорки искурил мешок… Чем ты утыкаешь? Не живу в общежитии… Да я вообще чудом живу… И утыкать меня этим нельзя, дьявол тебя дери! — У него совсем захватило дыхание, и даже в полутьме видно, как он побледнел, хоть и так был бледен всегда. — Идем… Пчелин отсюда… к чертовой матери… «Окопники» собрались… Отсиживались, пока мы под огнем погибали…