Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 65)
Видишь, сколько людей, как интересно, рискованно и весело! Настоящая широкая жизнь!
Ляля все чаще поглядывала на часы, теребила цепочку, вскакивала и как бы случайно заглядывала в окно. Потом нырнула за гардину, вышла и стала поспешно прощаться д о о с е н и.
Егор давно понял, что засиделся, но не мог перебороть скованность, оцепенение, охватившее его. Он был болен от напряженного слушания ее рассказов, от ее болтовни. Он ничего еще не понимал, не мог переварить, оценить, осознать. Слова прощания вызвали даже облегчение. Хотелось поскорей уйти и не возвращаться ни осенью, ни зимой, никогда.
Ляля быстренько проводила его по коридору, но на лестницу выпустила не сразу — сначала выглянула, сделала кому-то знак рукой и потом уж посторонилась, пропустив Егора. Он заметил: внизу мелькнул человек в полувоенном костюме.
Егор не оглядываясь почти побежал прочь. И везде — на лестнице, на улице, в метро, — везде был запах прокуренного вагона, вокзала, киношного фойе…
Если слова ее наполовину выдумка… Пусть сплошь выдумка… Все равно гадость… Но это не выдумка… Золотая цепочка до пола… И лицо ее, которое сначала… Совсем чужое, страшное… больное… и эти знаки в окно и в дверь… и тип этот в полувоенном…
Как же получилось?.. Ведь так давно знакомы… И Новый год… Вместе с Аликом… И у печурки сидели… ноты… о даче вспоминали… Ведь она была как всегда… И он о такой о ней думал и видел ее такую… Галя понравилась, а он только о ней помнил, и на душе было крепко, хорошо, и ждалась встреча… Восемнадцать лет не вернутся… Конечно, не вернутся… Не вернутся… Дядя с литером ресторанным, Робик, Эдик… Они что же, восемнадцать лет вернут?.. Чей-то тухлый папа… Тухлый… Сама нашла слово…
Все крутилось, плыло… И обидно, гадко… И забыть нельзя, что раньше…
И с неожиданной ясностью Егор вдруг подумал, что любил уже не ее, а память… Довоенное безмятежное лето любил — и в нем девочку… Давно ведь ничего не осталось… Даже дом изгадили немцы… Тем более надо беречь то, что было… Неужели забыть все… И за что…
Егор почувствовал, что столкнулся с барьером, за который не может заглянуть, не может понять, что за ним… Такой же барьер поднимался, когда входил Женька…
И теперь барьер этот отделил Лялю. И ведь раньше она не хотела туда попасть… Она и его предупреждала о Женьке… Да, оберегала. Значит, понимала, что туда, за барьер, не надо?..
Впрочем, что значит «надо», «не надо»? Разве э т о по желанию, по специально купленному билету?
Но возьмем другое… Да, другое. Как с ним было… Вот валился от голода… И тогда… Тогда… Ну, например, Алла… Да, Алла… Предложила бы… И кормиться за э т о… К о р м и т ь с я… Нет. Лучше загнуться от голода.
А ведь Алла влечет? Да.
И пошел бы?..
Не пошел бы.
А капитан? Капитан другое. С капитаном у Егора нет барьеров, хоть он и обижает, путает с кем-то из своих знакомых…
А у капитана нет барьера с Аллой. У них совсем иначе. У них н а с т о я щ е е. Это удивительно: жуирство, казавшееся новогодней пошлостью, стало н а с т о я щ и м…
Так в чем же барьер? Чем разнятся они?..
Наверное, отношением к людям, к еде, к вещам…
Когда людей видят через еду и вещи, люди тоже представляются вещами.
И тогда все, кроме еды и вещей, исчезает как ненужное…
Похоть тоже вещь, она покупается как вещь или отдается как вещь…
А любовь — нечто туманное, неопределенное.
Реальность же вся в вещах. Практичный человек живет вещами и с вещами; потому что в них — полная определенность, ясность, четкость. С ними легко и просто. И Женька таков. Поэтому: что для Женьки Егор? Нуль. Ничего реального от него не получишь.
Отсюда барьер… Но ведь и с Алика он ничего не получит… Почему ж расположен?..
Но Ляля… Ляля… Может, женщины так всегда…
И наступил сентябрь, второе число. Экзамен в университете.
Из десяти тем Егор выбрал самую легкую: «Прогрессивные идеи Чернышевского в романе «Что делать?». Ну и повезло с этой темой! Чернышевского он прочитал еще в восьмом и несколько раз потом с удовольствием перечитывал. И огромная аудитория (какое странное слово для обозначения комнаты), где за длинными столами сидят абитуриенты (так и Егор теперь называется), сразу теряет неприветливость, холодность. Выходит, и мы кумекаем в университетских темах!..
Егор забывает про аудиторию и про полтораста человек, что вокруг (из них два десятиклассника и четыре инвалида войны, остальные — девушки), он видит лишь свой листок бумаги на облупившейся столешнице…
Даже легкий толчок не сразу его отвлекает. Это Гена Казарин, он сидит слева. У него по самые плечи нет обеих рук — он пишет зажав ручку зубами. Головой пишет сочинение. В самом начале Егор помог ему пришпилить листок двумя шильцами к столу и обмакнул ручку в чернильницу (к перу примотана ватка, чтоб дольше писало без обмакивания). Пишет Гена очень крупно — и страничка кончилась. Егор прикалывает другую и по его просьбе расстегивает пуговицы на воротничке — у Гены от волнения и напряжения лицо в испарине; подолом его гимнастерки Егор вытирает ему лоб и продолжает писать…
Они в дверях, когда входили в аудиторию, познакомились. Гена в ухо ему шепнул, чтоб помог, когда будет надо. Кругом одни девушки — просить их неловко. Егор увидел простодушное, доброе лицо его… Будто несчастье задело только руки, а лицо осталось, каким было… Конечно, поможет, обязательно. Не девчонок же просить… Так они оказались вместе. И на остальные экзамены вдвоем так и приходили.
Егор за сочинение получил «хорошо» и поэтому был допущен к истории, которую сдал, по своим предположениям, не меньше чем на «хор.».
Предположения эти он пришел проверить на другой день. Почему-то прежде ему попался конец Списка, и глаза выхватили:
«Царевская В. Г.»…
Он несколько раз перечитал.
А в памяти — дорога в школу и ученики, жмущиеся к обочине. По шоссе гонят коров и лошадей, едут заляпанные грязью грузовики и тракторы, подводы с узлами и мешками, тащатся беженцы… Все дальше на восток, мимо села… А они идут в школу… Идут, и не знают, что будет з а в т р а… Впереди — стайка москвичей из интерната, и Вера среди них. Расставив руки, она вдруг задержала остальных, показала что-то поодаль, и те всей гурьбой вклинились в поток беженцев, перешли на другую сторону… Егор не мог понять такой причуды, прибавил шагу и, когда подошел к тому месту, где свернули девочки, увидел неподалеку страшный оскал мертвой лошади, брошенной на обочине… Через несколько дней вдоль шоссе валялось уже не меньше десятка павших лошадей, и на них никто не обращал внимания, так же как на сломанные машины, которые оттаскивали на обочину и бросали…
И после… Поздняя осень, дождик со снегом…
Егор зашел перед школой в библиотеку и увидел Веру. Она сдавала книги, но портфельчика с ней не было. Егор удивился, что нет портфельчика, — ведь скоро урок… Она обернулась и сказала печально: «Мы уезжаем через час». И пошла к двери. Егор лишь успел спросить: «Куда?» Она ответила: «На Урал». И с порога добавила еще: «До встречи в Москве». И слова ее показались горькими, несбыточными, они звучали горше, чем «прощай»… Немцы подходили к Москве.
И вот ее фамилия в списках. Егор не сомневался, что ее.
И тут же подумалось о Ляле, и какая-то искра, молния какая-то соединила все относившееся к Ляле с Верой… И он испугался, что все повторится… Хоть ничего не знал о Вере. В голове как гром прогремел. Захотелось поскорей уйти, не видеть Веру…
И когда все это промелькнуло, список взяла тонкая и уверенная рука. Егор не мог узнать этой руки. Поднял глаза…
Вера.
Она просматривала список и ничего вокруг не замечала. Нашла свою фамилию, нахмурилась, отпустила листок, и он упал на стол.
Егор хотел уйти, пока она не узнала, но почти против воли спросил:
— Вы Вера Царевская?
Она удивленно посмотрела, пожала плечами, не сразу ответила, соображая, надо ли отвечать. Потом, вероятно, решила, что надо, и с вопросительностью тихо:
— Да… я… а почему?
Егор торопливо и сбивчиво — про дорогу к школе, про выбитое окно в классе, из которого так холодно дуло, про библиотеку, где прощались…
Она недоверчиво слушала, потом вдруг открыто, заново посмотрела на него и едва заметно улыбнулась. Одними глазами улыбнулась. Только во взгляде и пробилось это узнавание. Ни малейшего движения к Егору, ни намека на желание протянуть руку.
Но холодности в этом не было. Скорей замешательство; она пыталась возвратиться в далекую осень — и никак не могла преодолеть случившегося после, что было гораздо важнее и труднее и занимало ее больше…
Они вышли в сумрачный коридор и не могли найти слов.
Егор спросил про Урал…
Она мельком, быстро посмотрела на него — и в глазах боль, и видно, что самый вопрос ей слышать мучительно. Она поспешно простилась и почти побежала по коридору.
Наученный войной, Егор давно держался правила: нельзя расспрашивать, наталкивать на воспоминания, пусть человек сам расскажет, если захочет… И не удержался, спросил… Зачем?.. Вот она и убежала.
Но ведь и сам хотел сначала убежать…
Ночью, в самый сон, кто-то закричал… Такой крик, что Егор вскочил — случилось ужасное, непоправимое: боль, смерть, гибель…
— А-а-а-а-а-а!
Все наполнено криком. Теперь слышно — крик хриплый, густой, разрывающий горло.
Мама и бабушка тоже проснулись.