Николай Димчевский – В пору скошенных трав (страница 51)
Мимо кассовой площадки мелькали ватники, шинели, кацавейки, мешки, чувалы, чемоданы; гремели по асфальту тележки на подшипниках, возчики — мальчишки и инвалиды — зазывали приезжий люд; скрежетали на стрелках и жидко позванивали трамваи; девушки из ПВО пронесли посреди улицы огромную тушу аэростата, загородив все движение…
И вдруг над ухом:
— Заждались, кумовья?
По голосу угадывалось — вести хорошие. Алик улыбался:
— Вот билеты до Голутвина. Поезд через двадцать минут. Шинеля́ ка-а-тать!
— А ты?
— Я перронный купил, провожу до вагона.
Заторопились к главному входу, натыкаясь на мешочников и солдат, вдавились в переполненный зал… И где-то в глубине памяти, едва ли не ярче того, что перед глазами, ожил т о г д а ш н и й вокзал, наполненный таким же, как сегодня, карболочным холодным паром и помимо еще — всеохватной, леденящей тревогой: немцев отогнали, но они были недалеко. Поезда уходили в ночной тьме… Не поезда — эшелоны.
Случилось невиданное везение — начальником эшелона был товарищ отца, и Шелухово оказалось по пути… Едва ковыляющего после болезни Егора отец и мама усадили в темный вагон. Мама с ним поехала, а отца он больше не видел. К обеду следующего дня они уже грелись в избе у деда…
И вот опять та же дорога и почти та же причина…
Через вокзальную толкотню и гущину пробились к выходу на платформу, показали билеты, вывалились к поездам, кинулись к голутвинскому составу.
Поезд был весь из пассажирских вагонов… Такое разочарование… Теплушки привычней и проще — главное, вместительней — забраться легче. А с этими вагонами дело дрянь…
И точно: хвостовые тамбуры сплошь забиты мешочниками. Побежали дальше. В середине состава наметилось местечко — пассажиры не слишком еще плотно утрамбовались на площадке. Егор с Севкой мигом заметили и торкнулись туда.
Стариковский голос не очень уверенно кукарекнул:
— Не лезь, нет местов!
Егор потеснил стоявших с краю, Севка поднажал, и они уместились на одной ноге.
Загомонили, зажужжали, закряхтели вокруг («Да куды ж столькя!», «И так рог к рогу, а тут ишшо лезуть!»)
— Дверь закройте! — крикнул Алик.
Совет понравился.
— Верна! Затворяй — полна коробушка!
Верно-то верно, да как закрыть? Дверь сами так приперли — не отодрать… Все ж удалось затиснуть вглубь мешки и самих себя, дать двери повернуться на петлях.
И сразу сделалось даже свободней. И население площадки в благодарность за сообразительность приняло Егора и Севку в спутники. Это никак не выказывалось, но внутренним чутьем они поняли, что обрели место, а если понадобится, то и сочувствие, и помощь; и на душе полегчало.
Только вот с Аликом не удалось попрощаться. В двери вместо стекла — фанера, поэтому Егор так больше его не увидел и не услышал.
Вдоль поезда все бежали люди, что-то тащили, переругивались, дергали дверь, просили пустить, прощались, плакали, причитали, но все это уже снаружи. Время потянулось еле-еле. Срок миновал, а состав и не собирался трогаться, поэтому никто не был уверен, что поедет, что не придется перебираться на другой поезд, искать другого места…
Опять подкатило тошнотворное волнение — впору бросить всю затею, вернуться домой… Но возвращаться нельзя — дома запасов никаких и отъезд спасал маму с бабушкой — у них прибавлялся хлеб по Егоровой карточке. Как-никак триста граммов в день…
Наконец, по составу прокатился лязг буферов — паровоз прицепили! Рявкнул гудок, звонким эхом отскочил от стен вокзала, вагон дернулся, колеса брякнули на первом стыке.
— Слава те, господи, пресвятая Богородица! — вознесся из темного угла знакомый стариковский голосок. — Ничаво, рябяты, не горюй, сичас промеж вагонов выбиримси, покурим на воле!
Отлегло от души. Только тогда Егор спокойно огляделся по сторонам, рассмотрел соседей, и те, в свой черед, присмотрелись к нему.
Рядом стояли две женщины, поначалу показавшиеся старушками, так были устегнуты в плюшевые кацавейки и увернуты в платки… Теперь Егор разглядел — той, что ближе, лет двадцать пять, не больше; вторая стояла лицом к стенке, не могла повернуться, так и переговаривалась с подругой, и по голосу показалась постарше — гнусавила немного…
Молодая была говоруньей, и Егор, сам не сказав десятка слов, уже знал, что зовут ее Машей, а подругу Саней, и пробираются они в Сасово, где у них родня, дома и огороды. Едут из-под Смоленска — там все поразрушено, пожжено, в землянках живут; а в лесах деревья без вершин, без веток, голые, как столбы — обломало во время боев. Машу очень деревья эти поразили, все про них вспоминает на каждом слове. А потом как-то незаметно, иносказательно стала о людях, которых война побила, как деревьям все ветки оборвала… И о жизни чьей-то изорванной, о судьбе поломанной… Но это все смутно, темным намеком, почти непонятным… Егор подумал даже — заговаривается она, испугана чем-то сильно, язык заплетается, слова путаются.
Чтоб отвлечь ее, предложил сложить вещи в угол — посвободней будет стоять, очень уж мешаются узлы. На свой чемоданчик и мешок с книгами положил мешки соседок и Севкин пустой сверху бросил. Много места освободилось, можно даже переминаться с ноги на ногу. Да тут старичишка из дальнего угла вылез, пошел курить на переход между вагонами — стало еще просторней. Егор, Севка и Маша собрались в кружок — она им принялась рассказывать о пути: где пересадки, где документы проверяют и пропуска, где можно проскользнуть мимо… Только Саня все стояла уткнувшись в стенку, но ее не тревожили — пусть едет, как хочет.
И так объединила их дорога, будто давно знакомы. И Маша радуется: с мужиками, говорит, легче ехать, особенно ночью — шпана приставать не будет. Не подозревая, очень она этим доверием порадовала Егора, хотелось ему отплатить за ее расположение, а оказалось — уже отплатил.
Поезд стучал без остановок, и друзья совсем успокоились, словно так проедут до места…
Но вот дедок перебрался с площадки между вагонами к своему фанерному чемодану, с тревогой всех извещая, что скоро Раменское.
Маша засуетилась, захлопотала, затараторила Севке, чтоб держал покрепче ручку — тут народу насядет — не продыхнуть, все подножки, все крыши улепят…
Дверь была придавлена вещами, сваленными в углу, и все ж, когда поезд сбавил ход, Севка вцепился в ручку, оттягивая ее вверх.
Настороженность Маши передалась остальным. Лишь Саня не двинулась — так и стояла к стенке лицом. Она одна сказала — ручку держать не надо… Если ревизор дернется — всем достанется…
— Чаво там! Дяржи знай! — заметался в своем углу старичок. — А то ишшо народу напустим. И так рог к рогу!
Поезд остановился, и тотчас стало понятно, какая толпа ожидала его на платформе. В дверь начали ломиться, полезли на площадку между вагонами, на буфера, на крышу, загрохали чемоданы, заухали чувалы и мешки… Поминутно дергали ручку, в которую впился Севка, упрашивали, грозили, матерились. Там началась свалка — спорили из-за места на подножке, спихивали кого-то, ворочали узлы…
Поезд едва подошел к платформе, но стоянка уже казалась бесконечной. Всех охватило тревожное ожидание каких-то неприятностей.
Маша прижалась к Сане; в полутьме — одни глаза, и в них страх.
Севка встал к двери спиной и для верности, изогнувшись, подставил еще под ручку зад. Хитрость удалась — в дверь перестали рваться. Кто-то устроился на подножке и никого больше не пускал. Но противное волнение не слабело, подступало к горлу, мешало дышать…
Вскоре на подножке опять поднялся шум.
Кто-то рванул ручку. Властный голос приказал открыть. Севка замер. В полутьме видно, как побледнел от напряжения. Да не ему тягаться с тем, за дверью… Из-за нее глянуло разъяренное лицо человека, показавшегося непомерно огромным. Он взял Севку за шиворот и потащил из тамбура. Севка едва успел схватить мешок, валявшийся сверху на куче вещей…
— Тебе что ж, туды-растуды, одному ехать надо? Зачем ручку держал?
Дверь как на пружине защелкнулась, за ней рокотал голос и что-то плел Севка…
Поезд дернулся, голос отдалился.
— Говорила я, говорила… — шептала Саня в стенку пересохшими губами. — Чего держать? Пусть лезут, увидят — местов нет. Остался теперь мальчишечка…
К станции Голутвин подъехали в сумерках.
Маша сказала, тут где-то должен стоять «пятьсот-веселый» — сборный поезд из теплушек и вагонов. Он отправлялся ночью неизвестно куда с остановками у каждого телеграфного столба…
Вывалились на пути со стороны, противоположной от платформы, чтоб не нарваться на патрулей. Пропусков ни у кого не было, а на границе областей с этим не шутили…
Рядом с их поездом — товарняк. Маша — под него, Саня и Егор — за ней. Галдеж толпы на платформе остался в стороне. За составом было безлюдно, и они быстро пошли прочь.
— Токо не бежите, не бежите… — уговаривала Саня. Егор впервые увидел ее лицо, понял, почему она отворачивалась. Нос у нее изуродован и глаза такие страдальческие — больно смотреть.
Но сейчас не до лиц. Ноги сами норовят бежать, а бежать нельзя — Саня верно говорит, — надо спокойно идти, как ни в чем не бывало — не привлекать внимания.
Через пути, мимо бесконечных составов выбрели на грязную дорогу и по ней вернулись к станции, где гудел табор горемычных путешественников: мешочников, спекулянтов, скитальцев, бездомных переселенцев, согнанных войной с насиженных мест… Толклись в жидкой грязце, перекидывались словами, переругивались… Наверху, в вершинах черных тополей, тревожно орали грачи.