Николай Дашкевич – Загадки священного Грааля (страница 25)
Гораздо важнее указание Хучера на несообразности в некоторых местах стихотворного текста, и мы полагаем, что на эту сторону должно обратить преимущественное внимание при сличенш занимающих нас текстов для решения вопроса об относительной их ценности в отношении более или менее точного воспроизведения первоначального содержания произведения де Борона. Мы далеко не имеем странного притязания Хучера «усмотреть мысль и выражение автора» во всех случаях; мы думаем, что первое возможно только там, где в одном или нескольких вариантах очевидно искажение с точки зрения композиции всего произведения, и что должно оставить в стороне критику не согласующихся передач, решительный выбор между которыми невозможен[234].
Произведя сличение текстов в таком направлении, мы нашли, что Хучер относится не беспристрастно к делу. Перечислять все факты было бы утомительно, и в подтверждение наших замечаний мы будем приводить только по нескольку их.
Прежде всего, напрасно Хучер набрасывает много тени на рифмованный текст.
Нередко он впадает в излишнюю придирчивость к нему[235]. Хучер указывает на «многословие» трувера, ссылаясь на стихи о Пресвятой Деве и об Иоакиме (ст. 35–80), и называет рискованную версию «болтливой». П. Парис думает, что листок о Богородице был вставлен в поэму по ошибке, но могли внести его и умышленно. Вставка произошла, вероятно, после написания поэмы[236], в которой есть и другие интерполяции[237]. Впрочем, события библейской истории передаются в рифмованном тексте вообще подробнее, нежели в прозаических[238]. Есть, однако, с другой стороны, и в последних пункты, в которых рассказ обстоятельнее, чем в стихах, и представляет развитие сказанного в стихах сжато.
Хучер часто считает принадлежавшими подлинному тексту де Боронова произведения мелкие черты в прозаическом изложении, не встречавшиеся в рифмованном, которые нет прочных оснований считать такими. Непояснение, например, о table Иосифа, что этот стол (table) был carrée, ведет, по мнению Хучера, к неполноте и неясности стиха, потому что выражение carrée отличает стол Иосифа от стола, устроенного Мерлином. Но не есть ли оно позднейшая вставка на основании романа Мапа, который говорит о table carrée? В стихотворном тексте нет упоминаний о Мерлиновом столе. Хучер поставляет это в вину автору стихов, по нашему же мнению, это не составляет признака позднейшей композиции. Хучер замечает о некоторых фразах, встречающихся только в прозаической редакции, что они важны и (потому) должны были находиться в первоначальном тексте. Но неужели то, что подходит к делу, не могло быть вставлено позже?
Хучер указывает как на нововведение в подлинный текст, допущенное автором рифмованного текста, на такие фразы, которые встречаются и в манускриптах, считаемых им близкими к подлиннику. Тут ярко выступает тенденциозность или же неосмотрительность Хучера[239].
Хучер отмечает случаи, когда рифмованный текст стоит совсем особняком от прозаических[240]. По взгляду Хучера, такая особность была бы невозможна, если бы первый предшествовал последним. Но за переложившим рифмованный текст в прозу могли пойти все переписчики и переделыватели оригинального прозаического текста.
Хучер доказывает, что рифмованный текст близок к прозаическому тексту позднейшего списка D. Но этот список далеко не во всех случаях согласен с рифмованным текстом. Сам Хучер заметил однажды, что трувер имел перед собою столь древний тип, как Мансский манускрипт. В другом месте Хучер готов склониться к противоположному выводу, а еще в одном не прочь сказать, что и Ms. Н. следует довольно точно за рифмованным изложением! Вообще же Хучер признает не раз древнейшие формы слов в рифмованном тексте, которыми последний сходится с Мансским манускриптом, передавшим будто бы древнейшую редакцию прозаического текста.
В некоторых пунктах искажение должно признавать вопреки Хучеру в прозаической редакции, а не в стихотворной. По поводу взгляда Хучера на ст. 3340 мы заметим, что в этом-то стихе и уцелел смысл подлинника, и Хучер напрасно усматривает там ошибку на том основании, что прозвище «riche pécheur» (Богатый рыбарь; также известен как Король-рыбак. –
Древнеримская мозаика с изображением хлебов и рыб. Видимо, аллюзия на евангельские мотивы
Рыба, изловленная Броном, без сомнения, имела символическое значение. Это не покажется странным тому, кто знает, как долго держались в искусстве, даже на Западе, предания древней христианской церкви, между прочим и символика. Пойманную Броном рыбу поместили против Грааля, и она постоянно находилась при нем. Повелевая о рыбе, глас св. Духа сказал Иосифу: «Tu feras jà une grant sénéfiance, que tu metras mon sane et moi en esprueve vers les pécheurs». Очевидно, что под sane должно разуметь в этой фразе Грааль, а под poisson – Христа, употребление представления которого в образе рыбы известно. Что мы правильно понимаем значение рыбы, являющейся в романах о св. Граале, видно из совершенного через нее чуда. В церковных легендах встречается то же самое чудо питания одной рыбой, относительно которого Маури замечает: «…Не есть ли это разительный образ Евхаристии, этой духовной пищи, которой Бог, живой хлеб, сошедший с неба, составляет сущность, никогда не истощаемое и всегда целое питание, беспрестанно удовлетворяющее нужде верующих? Очевидно, на место Христа подставили его эмблему»… Рыба встречается как символ евхаристии с очень раннего времени[241]. Ясно, что Брону не было надобности поймать много рыбы: достаточно было одной. Господь не велел ловить неопределенного количества; Брону приказано было доставить лишь первую рыбу, какая представится. Так в рифмованном тексте, так и в прозаическом. Равным образом и по роману Мапа, для чуда не нужно было более одной рыбы. Неужели после этого был бы подвергнут Богом унижению (meprison) за поимку одной только рыбы служитель Грааля, который перед тем был восхвален? Есть прямое указание, что ловля рыбы была поручена Брону в силу его качеств. Слово «богатый» прилагалось к нему не в насмешку, а для обозначения сущности его ловитвы, небогатой на взгляд, но ценной по внутреннему содержанию. Как в рифмованном, так и в прозаических текстах прозвище «Riche Pécheur» поставляется в связь с вверением Брону Грааля и всех тайн последнего. Затем в стихах говорится:
Бессмыслицу должно признать в прозаической версии, потому что по смыслу ее Брон должен был подвергнуться презрению как бы со времени получения Грааля, между тем как это должно было иметь место со времени ловли рыбы[242].
Король-рыбак. Миниатюра из средневекового списка романа К. де Труа
Хучер постоянно отдает пред-почтение прозаическим текстам, в особенности тому, который содержится в Ms. С.
Нам кажется, что есть немало искажений и в этих текстах.
Не встречающееся в рифмованном тексте обращение Пилатова друга к императору с просьбой о посылке его в Иудею и с обещанием расследовать истину о смерти Иисуса несколько несообразно, и весьма возможно, что оно вставлено позже.
По прозаической версии, те из последовавших за Иосифом, которые согрешили, не сразу отделились от чистых, как только обнаружилась их греховность; по рифмованному же тексту, это отделение произошло как будто сейчас же или в самом непродолжительном времени, и такому представлению дела соответствуют в прозаической редакции слова оставшихся с Иосифом: «…li plus des genz qui ci vindrent avoc nos s’en sont alé par la grant mésaise de fain qu’il avoiént, dès lore en cà que nos commençâmes à avoir la grâce de ton vaissel…»
О словах Спасителя Иосифу в темнице Ms. С. говорит: «…се est li secrez que l’en tient an grant sacrement que l’an feit sor lou Graal c’est-Mire sor lou caalice…» В других списках вместо «sacrement» стоит «sacre» и нет пояснения к слову Грааль: «c’est– à-dire sor lou caalice». Путь искажения подлинника ясен. Если слова, сказанные Спасителем в темнице, составляли секрет, который заключался в «grant livre» и который нельзя было узнать без этой книги, то как согласовать с этим сообщение, что упомянутые слова произносились при таинстве чаши? Правильнее названы они в рифмованном тексте: «li grant secret qu’en numme le Graal». Сообразно с этим выражается в другом месте и прозаический текст[243]. Трудно допустить, чтобы автор мог написать то, что читается в приведенном месте Ms. С.
Подводя итог сказанному, позволяем себе выразить мнение, что, желая воссоздать содержание первоначального текста произведения де Борона, нельзя игнорировать, подобно Хучеру, рифмованный текст, и что к последнему приложимо не все то, что утверждает о нем Хучер, хотя невозможно отринуть в нем присутствие по местам искажений подлинника[244]. Нельзя доказывать, что стихотворный текст всегда ниже прозаических, которые лучше будто бы воспроизводят склад оригинала.
Определить вполне отношение рифмованного текста Грааля к прозаическим мы не беремся, так как для этого необходимо непосредственное знакомство с рукописями и чисто филологический разбор их для уяснения их диалектов, который отвлек бы нас слишком далеко; кроме того, с данным вопросом связан другой – об отношении таких же текстов романа о Мерлине, приписываемого тому же де Борону[245]. Заметим лишь, что естественно предположить появление такой простой и небольшой легенды, как переданная де Бороном, вначале в стихах, а не в прозе. Тогда перелагали большей частью стихи в прозу, а не наоборот. Сам Хучер готов допустить, что де Борон писал об Иосифе Аримафейском в стихах, но стихотворный подлинник не дошел до нас[246].