Николай Далекий – Ромашка (страница 36)
— Слушайте, Шеккер, ведь он еще вчера бормотал эти слова. Не так ли?
— Да, он бормотал… Я переводила вам все дословно. Слова „верю, люблю“ он повторял особенно часто, но слова „боюсь“ я не помню. Такого слова я ни разу не слышала.
Подполковник еще раз скользнул фонариком по стене.
— Мерзавец! Грязная свинья. Он одурачил нас, как мальчишек. Надпись сфотографировать и стереть. Солдата, который не осмотрел солому, под арест на пять суток. На десять! Свинья.
Бормоча проклятья, подполковник вышел из подвала. Капитан вежливо пропустил Оксану вперед. На ступеньки лестницы, ведущей наверх, падал сеет, и Оксана еще раз увидела у стены что-то, покрытое куском грязного брезента и теперь смутно напоминавшее форму человеческого тела. Это было тело Андрея.
В правой руке Оксана все еще держала успевший увянуть цветок цыганочку. Она вспомнила о нем. И когда проходила мимо, то, не глядя вниз, разжала пальцы и уронила цветок на брезент.
Недаром сорвала она эти стебельки с повисшими, алыми бутончиками нераспустившихся цветов. Это были те цветы, которые смогла она принести на могилу Андрея.
Никто не заметил…
12. ЖИВЫЕ ПРОДОЛЖАЮТ БОРЬБУ
Оксана очнулась в своей комнате. Она не помнила, как шла с аэродрома домой, не помнила ничего из того, что произошло после посещения подвала в сером двухэтажном доме. Этот отрезок времени словно выпал из ее сознания. Но она — на свободе… Значит, ничего особенного не случилось. Очевидно, она сумела механически сыграть свою роль до конца: улыбалась, что-то отвечала капитану и, не заходя в столовую, ушла в город, домой. У нее хватило сил на этот путь. Инстинкт самосохранения увел ее подальше от глаз людей.
Теперь она лежала на кровати ничком, уткнувшись лицом в белоснежную подушку. Подушка была сухой, горячей. Неужели она серьезно заболела? Похоже. Тело кажется парализованным. Самое страшное, если наступит беспамятство и она начнет бредить. Она назовет в бреду имена, клички подпольщиков, имя Андрея в первую очередь. Тогда — все пропало.
Нет, так не годится. Нужно овладеть собой. Нужно подняться с постели, умыться хотя бы, привести в порядок прическу. Сейчас, сейчас… О, она молодец, она умница, она заставит себя подняться. Только бы пересилить эту боль в груди. Никогда еще не испытывала она такой боли. Это болит душа. Какая душа? Чепуха!.. Судьба, душа, предчувствия — все чепуха! Моральная травма — вот как это, кажется, называется по-научному. Боль пройдет… Все пройдет. Она смелая, бесстрашная разведчица. Это — главное. Она вынослива и живуча, как кошка. Самое ужасное она уже пережила. Сейчас нужно подняться, обтереть тело по пояс мокрым полотенцем, и она снова будет бодра.
Но тело отказывалось повиноваться. Оно требовало абсолютного покоя. С большим трудом Оксана слегка повернула голову. На деревянном крашеном полу дымились золотые пятна; косые столбики солнечного света, мутные от множества движущихся в воздухе пылинок, уходили вверх, к окну. Оксана долго следила за движением пылинок. Она — пылинка. Все люди — ничтожные пылинки. Суетятся, радуются, страдают. В какой-то книге она читала нечто подобное. «Человек — это звучит гордо». Андрей — гордая, красивая пылинка — исчез из освещенного солнцем столбика, а она, Оксана, все еще кружится. Зачем? Смешно. Печально и смешно…
Оксана вздрогнула. В открытое окно донесся тягучий, унылый голос жестянщика.
— Ведра! Старрые ведра латаа-аю! Па-суду па-а-яять!
Это шел Тихий.
Что ему нужно? Он ведь и так, очевидно, все знает. Анны Шеккер нет дома… Тихий покричит и пройдет мимо. Скорей бы.
Девушка закрыла глаза. Темнота успокаивала ее. Больше ей ничего не нужно. Вот так лежать, не двигаясь, ни о чем не думать.
— Па-а-яять! Ка-астрю-лии! Па-а-сууду! Ведра! — совсем близко раздался требовательный и тревожный голос жестянщика.
Тихий приказывал Оксане подняться и выйти к нему навстречу. Вот снова у самого окна:
— Жестяя-яные раа-боты! Ремо-оо-нт!
Оксана лежала, не подавая признаков жизни. Темнота, покой… Тихий уйдет. Он уже, пожалуй, прошел мимо. Вдруг она спрыгнула с кровати, высунула голову в открытое окно и с отчаянием крикнула:
— Дядя! Эй, дядя! Зайдите!
— Иду, иду, барышня! — торопливо отозвался невидимый за густыми кустами сирени жестянщик.
Оксана ожидала его на крыльце, выходившем во внутренний дворик. Тихий появился из-за угла дома. Он шел, согнувшись под тяжестью перекинутой через плечо большой кожаной сумки — худенький старый человек, с трудом передвигающий ноги в стоптанных парусиновых туфлях. Морщинистое загорелое лицо с сильно запавшими, поросшими седой щетиной щеками, выражало тупую покорность судьбе. Доживающий свой век мастеровой…
— Это вы звали, барышня? — спросил он громко и бросил поверх сползших на нос очков косой, испытующий взгляд на девушку.
Оксана молчала. Она стояла на крыльце в одних чулках, растрепанная, бледная.
— Н-да… — темными, обожженными кислотой пальцами Тихий в замешательстве поскреб небритый подбородок: жалкий вид девушки испугал его. — Ну что ж, покажите вашу кастрюльку. Не глядя, цены не назначают…
И он бережно снял с плеча сумку.
Когда Оксана вынесла кастрюлю, жестянщик, сгорбившись, сидел посреди дворика на камешке, положив на колени загорелые, натруженные руки. Он, очевидно, был всецело поглощен своими мыслями и не слышал шагов девушки. Жестянщик очнулся, когда Оксана, не заметив лежавшей на траве сумки, задела ее ногой и чуть не упала.
— Осторожно, ты… — прошипел он испуганно и тотчас же бережно подтянул к себе сумку. — Тут у меня… Рванет — от нас одно воспоминание останется. Для другой компании инструмент заготовлен…
«Ага, — равнодушно и как-то механически отметила про себя Оксана. — Он ходит без оружия, но в сумке спрятана самодельная бомба. Какая-нибудь железная трубка или коробка, начиненная взрывчаткой. При обыске сумка сработает. Он готов ко всему и предпочитает легкую смерть.
— Что ж, маленькая дырочка есть, — говорил между тем жестянщик, озабоченно осматривая дно кастрюли против солнца. — Пустяк. Сейчас запаяю — будет как новая! — И, раскрывая крышку сумки, спросил шепотом: „Что передала новому связному?“
— Записку. Было название полка — „Крылья Германии“.
— Ясно, — нахмурился Тихий. — А зачем тебя вызывали в военную разведку?
— Переводить. У них заболел переводчик.
Жестянщик резко повернулся и, сорвав очки с носа, почти с ужасом в широко раскрытых глазах посмотрел на девушку.
— Как?! Ты была на допросе? Ты его видела?
— Да.
Очки задрожали в руке жестянщика. Сжав губы, он отвернулся, ссутулился.
— Как он держался?
— Хорошо. Он покончил с собой…
— Знаю.
Тихий вынул из сумки напильники, наждачную бумагу, бутылку с соляной кислотой. Зубами вытащил пробку — кусочек очищенного от зерна кукурузного початка, сплюнул, сердито оглянулся по сторонам.
— Беда, Ромашка, не везет нам в последнее время: лучших людей теряем. Вот и ты… как я вижу, захворала…
Девушка не ответила. Не поднимая головы. Тихий неопределенно хмыкнул.
— Что ж, — после непродолжительного молчания сказал он с тяжелым вздохом. — Придется с тобой расстаться. Приготовься. Может быть, этой же ночью переправим тебя.
— Куда? — вяло спросила Оксана. Смысл слов жестянщика еще полностью не доходил до ее сознания.
— Подальше от Полянска. Отдохнешь, придешь в себя, и постараемся пристроить где-нибудь на новом месте. А тут слух пустим, будто тебя убили партизаны за участие в допросе их связного.
Это Оксана поняла. Слух об убийстве Анны Шеккер — хорошо. Место немочки займет или уже занял кто-нибудь другой. Все в порядке. Ей, Оксане, дают возможность передохнуть. Она спросила почти равнодушно:
— Вы нашли мне замену?
Тихий отрицательно покачал головой.
— Как? — встрепенулась девушка. — А аэродром?
— Аэродром оголяется. Девчонки в столовой не подходят — барахло. Вторую немку нам не придумать: нельзя повторять прием. Анна Шеккер выходит из игры. Эта карта бита. Подбросить новенького — начнут следить.
На скулах Оксаны появился слабый, лихорадочный румянец.
— Значит, мне нужно оставаться, — сказала она покорно. — Я останусь.
— Нет.
— Не понимаю… — пробормотала девушка, быстро замигав глазами. — Ведь аэродром — главный объект.
— А что делать? — сердито снизу вверх взглянул на нее Тихий. — Ты работать не сможешь. Я вижу твое состояние… Не виню: людей железных нет.
Казалось, Оксана пробуждалась ото сна. Она торопливо взглянула на ручные часы. Привычным движением поправила волосы, облизнула сухие губы.
— Обед начнется через полтора часа. Я отдохну немножко, пойду туда, успею…
Жестянщик снова покачал отрицательно головой.
— Нельзя тебе. Запрещаю. Анна должна быть веселой, без пятнышка. А ты… Посмотри на себя — не человек, а тень. Едва на ногах стоишь. Обморок в столовой, грохнешь поднос с посудой на пол. Это, знаешь, верный провал. Я бесполезных жертв не признаю.
Он чиркнул зажигалкой. Вспыхнул шумный огонь паяльной лампы. Закусив губу до боли, Оксана смотрела, как рвется из трубки неистовое, прозрачно-голубое пламя. Да. Тихий прав. Сейчас она очень слаба. Внезапная, ничем не оправданная перемена с Анной Шеккер бросится всем в глаза. Но Тихий… Чего он мучит ее? Суровый, бессердечный человек. Не умеешь сказать теплое слово — прикажи! Есть сила приказа. Прикажи своей разведчице снова стать Анной Шеккер, веселой, беспечной немочкой.