Николай Далекий – Ромашка (страница 35)

— Вы говорите — внушение, — язвительно сказал подполковник, взглянув на капитана. — Видите, что это за штучка. Мы еще попотеем, пока получим от него признания.

Подполковник снял с себя халат и, подойдя к умывальнику, начал старательно мылом и щеткой мыть руки.

— Допрос закончен, господин подполковник? — спросил капитан.

— Да! На сегодня хватит. Он еле дышит. Пусть оттащат его в подвал. Постелить соломы, положить на правый бок. Пусть отдохнет.

Вытирая полотенцем руки, подполковник брезгливо оглядел комнату.

— Спрячьте инструменты, капитан, наведите здесь порядок.

Он вышел. Обер-ефрейтор и полицай подхватили Андрея под руки и вытащили в коридор. Послышались равномерно повторяющиеся звуки — глухие удары. Это стучали ноги Андрея, бившиеся о ступени лестницы. Звуки затихли.

Капитан открыл окно. Оксана бесшумно, полной грудью вдохнула свежий воздух. Она овладела собой. Правда, с ее ногами происходило что-то странное. Нужно было подняться со стула, но ноги точно отнялись, она не чувствовала их, не могла двинуть ими. Оксана испугалась — а что если она не сможет подняться? Это выдаст ее… Во время допроса капитан несколько раз бросал на нее удивленные взгляды. Нужно опередить его.

— Господин капитан, дайте сигарету.

— Но ведь вы не курите.

— Ах! — Оксана беспомощно махнула рукой. — Я в таком состоянии… Чувствую себя совершенно разбитой.

Капитан раскрыл портсигар и протянул его девушке. Он внимательно смотрел на нее.

— Как же вы работали раньше? Ведь, надеюсь, в карательном отряде вы могли наблюдать сценки получше этой…

Оксана прикурила от огонька зажигалки, услужливо приподнесенной ей капитаном, и сделала глубокую затяжку.

— О, у меня были крепкие нервы. Я их совершенно испортила после того, как на штаб отряда напали партизаны. Только богу известно, что я пережила в ту кошмарную ночь. При одном воспоминании мне становится дурно. Нет. я не смогла бы работать переводчицей. Я ненавижу этих людей и, признаюсь, мне становится страшно в их присутствии. Вы мужчина и не поймете.

Она сделала подряд две глубоких затяжки, набирая полные легкие дурманящего дыма. Голова кружилась, как у пьяной, но пальцы на ногах ожили. Она поднялась, придерживаясь рукой за спинку стула.

— Я могу идти?

Капитан поклонился, щелкнул каблуками.

— Да, вы свободны. Благодарю за услугу. И, надеюсь, Анна Шеккер, вы понимаете: все то, что вы здесь видели и слышали, не подлежит разглашению… — Он игриво пригрозил ей пальцем. — Имейте в виду, нам сейчас же будет все известно…

Оксана устало улыбнулась.

— Конечно, господин капитан. Я ведь прекрасно понимаю. В этом отношении я для вас вполне надежный человек.

— Не сомневаюсь, не сомневаюсь. — капитан закивал головой и продолжал более интимным тоном: — Кстати, очень странно, что мы до сих пор не договорились с вами… ну, о некоторых так сказать, услугах. Это просто наше упущение. Но мы исправим ошибку, не так ли? Вы не бойтесь, мы не будем обременять вас сложными поручениями. Так, пустяки… Иногда наши летчики подопьют и болтают лишнее. Ну, и разговоры официанток. Вы знаете наш шутливый девиз?

Как бы заинтригованная, Оксана широко раскрыла глаза. Она изнемогала, силы покидали ее. Когда же этот подлец закончит свою болтовню и она сможет уйти из этой комнаты?

— Ах, вы не знаете? Серьезно? Это что-то вроде народной мудрости. Да, сам наш народ сочинил такой шутливый девиз: „В кармане у каждого немца должно находиться ухо гестапо“. Ха-ха! Очень удачно и символично. Не правда ли?

Он ломался, заигрывал и, видимо, очень хотел понравиться Анне Шеккер.

— Я немножко устала, — сказала Оксана, — и у меня чуточку кружится голова от сигареты.

— Да, да, я понимаю, — засуетился капитан. — Мы об этом поговорим в следующий раз. В смысле вознаграждения вы не беспокойтесь… У нас есть возможности. Ну, что-нибудь там из одежды, дорогих вещей. Мы вас не обидим.

— А что мне сказать начальнику столовой?

— Все в порядке! Я ему позвоню.

Наконец-то галантный, сияющий белозубой улыбкой капитан открыл перед Оксаной дверь.

Выйдя на крыльцо, она услышала, как капитан крикнул из раскрытого окна часовому: „Пропустить!“

Она не пошла в столовую, а сразу же направилась в город. У нее не хватило бы сил бегать с подносами, улыбаться, отвечать на шутки. Сегодня она и одной минуты не могла быть Анной Шеккер.

И все же внешне она ничем не выдала себя.

Шла по улицам, как лунатик. Лицо сохраняло свою обычную непроницаемую маску. Идет немка, красивая, самовлюбленная, довольная жизнью, владелица небольшого имения в пятьдесят десятин… Прохожие невольно сторонились, она проходила мимо с гордо поднятой головой, не видя и не замечая никого.

…На следующий день рано утром, как только Оксана пришла на работу, в столовой снова появился знакомый обер-ефрейтор из серого двухэтажного домика. Он остановился у дверей и, поймав вопросительный взгляд девушки, едва заметно усмехнулся, кивнул головой на дверь и вышел.

Анну Шеккер приглашали на допрос.

И снова обер-ефрейтор шел позади, молчал. Но Оксана знала: ей ничего не угрожает, гестаповцам нужен переводчик. Нежная заря окрашивала небо на востоке в золотисто-розовые тона, предвещая тихий жаркий солнечный день. Как всегда, природа оставалась безучастной к судьбам людей.

Еще вчера Оксана заметила несколько кустиков цыганочки, росшей с правой стороны тропинки в густой траве. Красивый цветок цыганочка! Тоненькие смуглые стебельки гнутся под тяжестью плотных красных бутончиков, будто роняют на землю кровавые слезинки, а распустится бутончик — сразу выпрямится стебелек, и алеют лепестки, как крохотные уста, раскрытые для поцелуя. Оксана нашла глазами цыганочку и сорвала у корня несколько стеблей. Андрей увидит и поймет…

Румянощекий капитан был у себя в кабинете. Он рассеянно поклонился девушке.

— Присядьте, пожалуйста, Шеккер. Я вас вызвал на минутку. Сейчас приедет подполковник.

Гитлеровец был сильно расстроен. Очевидно, у него имеются какие-то крупные неприятности по службе. Эти неприятности связаны с Андреем. Андрей убежал?! Оксана готова была вскрикнуть от радости. Однако мысль о побеге была такой сказочной, такой невероятной, что, на мгновение ярко вспыхнув в мозгу девушки, тотчас же погасла. Нет, от них ему не убежать. Они вцепились в него мертвой хваткой.

Оксана заметила на столе у капитана странный предмет — круглую жестянку с зазубринами по краям. Это, пожалуй, было донышко обычной консервной банки, вырезанное острым ножом. Донышко лежало возле чернильного прибора на куске старой смятой газеты и казалось залитым темной патокой. Вчера этой жестянки на столе не было.

— Пойдемте, Шеккер, — торопливо сказал капитан, услышав, что к дому подъехала легковая машина.

Они поспешно сбежали по лестнице на нижний этаж и встретили мрачного подполковника. Он не поздоровался, не остановился, пошел вглубь коридора. Капитан и Оксана двигались за ним. Впереди появились солдат и обер-ефрейтор. Откозыряв, открыли дверь. Капитан ускорил шаги, опередив подполковника.

— Осторожно, есть выбитые ступеньки.

Один за другим начали спускаться вниз. Воздух был затхлым, тяжелым. Как только ступеньки кончились, капитан уклонился вправо и произнес негромко:

— Осторожно…

Оксана увидела у стены что-то длинное, покрытое куском ржавого промасленного брезента. Это мог быть куль соломы или мешок, но девушка прошла мимо, почти припадая к противоположной стенке: то, что лежало на полу, почему-то вызывало у нее инстинктивный страх. Солдат открыл железную дверь, ведущую в помещение подвала. Оксана ожидала, что она сейчас увидит Андрея.

Но подвал был пуст. Лучи фонарика скользнули по вороху смятой перерытой соломы, укрывавшей цементный пол, и осветили стену.

— Переведите.

Оксана увидела выцарапанные на плотной штукатурке буквы и похолодела. Три слова: „Верю, люблю, боюсь“. Она перевела на немецкий эти три слова.

— Что они могут означать? — спросил подполковник.

Девушка повторила свой перевод.

— Я понял! — раздражительно дернул плечом подполковник. — Какой смысл? Возможно, для русских эти слова имеют какое-то особое, символическое значение.

— Нет. Есть символические слова: вера, надежда, любовь. Раньше этот религиозный символ изображался в виде креста, якоря и сердца. Но тут не совпадает: третье слово не „надеюсь“, а „боюсь“. Значит, не надежда, а страх.

— Ну, страха у него было достаточно, — мрачно сказал капитан.

— А во что он верил?! — рявкнул подполковник. — Во что могла верить эта проклятая скотина?

Оксана знала, кто выцарапал эти слова, и понимала, что они должны означать: „Верю тебе, люблю тебя, боюсь за тебя“. Это хотел сказать ей Андрей. Он догадался, что ее приведут сюда. Он боялся, что на допросе, видя, как его мучают, Оксана не выдержит и выдаст себя. Он — умер.

— А кто написал эти слова?

Переводчица могла позволить себе задать такой вопрос, не вызывая подозрений.

— Тот, кого мы допрашивали вчера, — сказал капитан. — Он нашел в соломе жестянку — крышку консервной банки, сперва выцарапал слова на стене, а затем перерезал этой жестянкой горло.

Теперь не оставалось никаких сомнений: ее Андрей мертв. Она слышит траурную мелодию, она видит, как склоняются к земле знамена…

— Слушайте, как вас… — повернулся к девушке подполковник.

— Анна Шеккер, — поспешно подсказала Оксана.