Николай Буянов – Искатель, 2005 №1 (страница 17)

— Я мог и не принять предложение, — пробормотал Манн, в мыслях укоряя себя за очевидный прокол: ему и в голову не пришло проверить, ведется ли наблюдение за художником.

— Не могли! — бодро провозгласил инспектор Мейден. — Не такое у вашей фирмы финансовое положение, чтобы отказываться от выгодного и простого дела.

— Простого? — уцепился Манн за наверняка не случайно сказанное слово.

— Простого, — твердо повторил Мейден. — Давайте договоримся, Манн. Я разрешу вам прочитать кое-какие страницы из материалов расследования — когда все будет надлежащим образом оформлено, конечно, — а вы расскажете мне, почему смерть Койпера так взволновала Ритвелда. Что общего между этими людьми? Вы понимаете, какая именно информация меня интересует?

— Разумеется, — кивнул Манн. — И поскольку вас интересует подобная информация, вы не уверены в причине смерти Койпера.

Мейден внимательно посмотрел Манну в глаза (тот не опустил взгляда) и сказал:

— Дорогой Тиль, меня интересует не Койпер, а ваш клиент.

— Мой клиент? — нарочито удивился Манн.

— Давайте изменим условия еще не заключенной сделки. Я расскажу вам, что знает полиция, а вы мне скажете, почему Ритвелд уверен в том, что Койпера убили.

«Черт, — подумал Манн, — надо сто раз думать, прежде чем открывать рот в присутствии Мейдена. Почему я каждый раз допускаю, что инспектор менее умен, чем мне это доподлинно известно по прежним встречам?»

Ответ был прост: выглядел Мейден простецким парнем, недалеким и говорливым полицейским, и даже те, кто хорошо знал жесткий и расчетливый ум старшего инспектора, в первые минуты разговора с ним поддавались влиянию внешних факторов, забывая на время о том, что нужно остерегаться и не говорить лишнего.

Изображать перед Мейденом святую невинность было по меньшей мере глупо, но и пересказывать соображения художника Манн не собирался, тем более что в соображениях этих для старшего инспектора не было, скорее всего, ничего интересного.

— Койпер был на вернисаже у Ритвелда, — доверительно сообщил Манн о том, что Мейдену, скорее всего, было уже известно. — Они обменялись парой слов, а наутро Койпера нашли мертвым. Художники — люди очень чувствительные, замечают самые незначительные детали…

— Хотя чаще всего потом не могут их описать словами, — сказал Мейден. — Художники, дорогой Тиль, самые ненадежные свидетели, смею вас уверить, если вы в этом еще не убедились сами.

— Как свидетели — наверно, — согласился Манн. — Выступая свидетелем, художник вынужден рассказывать не о своем восприятии реальности, а о реальности как таковой. А есть ли реальность как таковая в сознании художника?

— Оставим это, — покачал головой Мейден. — На какую деталь обратил внимание ваш клиент, разговаривая с Койпером?

— Это не деталь реальности, а впечатление, и потому я склонен верить… На Ритвелда Койпер произвел впечатление человека, удовлетворенного жизнью. Человека, строившего планы не будущее, — он не сказал ничего о своих планах, но Ритвелд убежден, что такие планы у Койпера были. И потому, узнав о самоубийстве…

— Разве газеты писали о самоубийстве? — прервал Манна Мейден. — Если так, то журналисты, как обычно, выдали одну из версий за единственную.

— Несчастный случай? — поднял брови Манн.

— Макс, — обратился инспектор к стоявшему рядом с безучастным видом майору Шанде, — скажите, что вы думаете о безвременной кончине господина Койпера.

Судмедэксперт сделал вид, что только сейчас заметил присутствие постороннего.

— Не считаю — сказал он, — что кончина эта была безвременной. Когда бы человек ни ушел из нашего мира, значит, настало его время. Для одних время наступает на сотый год жизни, для других — на второй…

Заметив, что Манн готов еще долго выслушивать лекцию и не собирается прерывать ее нетерпеливым жестом или, тем более, словом, майор Шанде бросил фразу на середине, будто недоеденный кусок бутерброда, и перешел к делу:

— Смерть наступила вчера между полуночью и двумя часами ночи. На теле нет признаков насилия — впрочем, полное обследование еще не проводилось. Внешние признаки — закушенная губа, синюшные пятна на кончиках пальцев, выражение страха на лице — очевидные свидетельства неожиданного сердечного приступа. Положение тела свидетельствует о том же. Есть факторы внешнего порядка, заставляющие отбросить версии об убийстве или самоубийстве.

— Внешнего порядка, — хмыкнул Мейден, — это закрытые двери и окна, отсутствие предсмертной записки, запись в дневнике, согласно которой господин Койпер собирался сегодня встретиться с заказчиком, а в четверг посетить вернисаж в музее Ван Гога. Кстати, на пятницу у него билет в оперу на «Королеву фей». Так что, как видите, дорогой Тиль…

— Да, — пробормотал Манн, — согласен. Особенно если вскрытие подтвердит…

— Безусловно подтвердит, — сказал майор Шанде. — Извините, мне нужно ехать…

— Да, конечно, — кивнул старший инспектор. — Когда вам позвонить, Макс?

— Я сам вам позвоню, как только закончу, — бросил судмедэксперт, повернувшись к Манну спиной.

— Можете не сомневаться, — сказал Мейден, — окончательный результат окажется таким же, как предварительный. На моей памяти, во всяком случае, иного результата не было.

— Сердечный приступ, — сказал Манн. — У тридцативосьмилетнего, совершенно здорового мужчины. Вы сами не уверены в том, что Койпер умер от инфаркта. Иначе зачем поставили наблюдение у дома Ритвелда?

— Не ловите меня на слове, — усмехнулся Мейден. — Наблюдение уже снято. Вчера у меня действительно возникли сомнения, но после того, как майор…

— Могу я узнать, какие сомнения у вас возникли? — вежливо поинтересовался Манн.

— Не имеет значения, — отмахнулся Мейден. — Я ошибся. Или право на ошибку вы признаете только за собой? Простите, Тиль, мне тоже нужно ехать.

Он крепко схватил Манна за локоть и пошел в сторону Аудиториума.

— Если Койпер умер от инфаркта, — сказал Манн, — зачем тогда охрана?

— Сразу сниму, когда получу от майора официальное заключение, — буркнул Мейден.

— Господин Манн, — сказала консьержка, когда детектив проходил мимо, направляясь к лифту, — могу я напомнить вам, что тридцатого числа госпожа Хофф имеет обыкновение сдавать в банк полученные чеки?

Манн остановился. Он всегда останавливался и заговаривал с фрекен Гилдой, ему нравилась эта улыбчивая женщина, она всегда была в том возрасте, который ей хотел дать собеседник. Манн никак не мог разрешить этой загадки: иногда ему хотелось видеть перед собой семидесятилетнюю старушку, и фрекен Гилда так и выглядела — седенькая, маленькая, с морщинками вокруг глаз. А иногда он выходил из лифта с желанием увидеть на месте консьержки молодую женщину с горящими от вожделения глазами — и она там действительно сидела: пухленькая, с упругой грудью, призывным взглядом и улыбкой, которая ничего, кроме желания немедленно отправиться в постель, означать не могла. И то, что всякий раз это была одна и та же, много лет знакомая фрекен Гилда, о которой Манну было точно известно, что ей недавно исполнилось пятьдесят семь, поражало его, заставляло замедлить шаг, остановиться, сказать какую-нибудь сентиментальную пошлость. С трудом подавляя возникавшее желание, он выходил из дома, в котором снимал двухкомнатную квартиру на седьмом этаже — с видом на Амстель. Или, как сейчас, входил и непременно, прежде чем направиться к лифту, ловил взгляд фрекен Гилды и перебрасывался с ней хотя бы двумя словами.

— Вот как? — сказал он. — Госпожа Хофф хочет сказать, что среди чеков нет моего? Видимо, она что-то напутала: я послал ей чек по почте как обычно, семнадцатого числа. Вы же знаете, фрекен Гилда, мою пунктуальность.

— Конечно, — улыбнулась консьержка. — Вы даже помните дни моего рождения, хотя, честно вам признаюсь, лучше бы никто об этом не вспоминал. Извините, герр Манн, если я вас обидела напоминанием, я как-то автоматически… Всем говорю, кто проходит мимо, вот и… Еще раз извините.

— Забыто, — бодро сказал Манн. — Как и дни вашего рождения.

Поднимаясь в лифте, Манн раздумывал над словами консьержки, в какой-то момент пробудившими то ли забытое, то ли попросту не существовавшее воспоминание. Deja vu, но странное, посещавшее Манна в разное время независимо от сознательных желаний, — картинка, о которой он не мог сказать, напомнила ли она ему виденное в прошлом или показала нечто, предстоявшее в будущем. Часто это ощущение так и оставалось необъясненным и для Манна необъяснимым. В мистику и оккультизм любого рода он не верил и полагал, что когда-нибудь, если выдастся хотя бы неделя свободного от беготни времени, он непременно закроет все двери, выключит все телефоны, сядет в гостиной на полу в позе лотоса и предастся самопознанию, до которого в суете дней у него не доходили руки, а точнее, мозг.

Манн собирался принять душ, переодеться и отправиться в картинную галерею ван Дармлера, где к вечеру обязательно соберется весь амстердамский бомонд, даже те, что ни уха ни рыла не понимали в выставленных для показа произведениях модного авангардиста Юлиуса Клавеля. Манну его мазня не то чтобы не нравилась, бывает мазня похуже, но нарочитый примитивизм раздражал, как выставленные напоказ гениталии. Примитивизм в реалистической живописи он понять мог, а в живописи абстрактной… Но в галерее можно будет что-то услышать, разговоры бывают интереснее картин.