Николай Буянов – Искатель, 2005 №1 (страница 12)
Она просеменила в гостиную и остановилась, оглядываясь.
— Красиво у вас. Просторно, потолки высокие… Это правильно, когда честные люди хорошо живут, а то можно подумать, будто все деньги только у прощелыг, вроде моего Вовки, — она вздохнула. — Жить-то с Наташей думаете отдельно от родителей, или как? Не все же их теснить.
Да уж, хмыкнул про себя Алеша, только где денег взять…
— Вот я и подумала: подарю-ка я вам дом.
— Дом? — он слегка опешил.
— Ну, не мою избушку на курьих ножках, само собой, зачем она вам. Я имею в виду нормальный дом, на Адриатике, к примеру, или на Кипре. Там, говорят, круглый год лето и фрукты дешевые. У вас же обязательно будет маленький, а ему фрукты нужны в первую очередь… Дом, я думаю, ты сам подберешь какой понравится. А деньжат я подкину.
— Погодите, — он отчаянно потряс головой (или я двинулся умом, или весь мир). — Откуда у вас…
— Милый, да ведь
— Клад… Клавдия Никаноровна, так ведь там ничего не нашли! Саперы искали с детектором…
Она отмахнулась.
— Что они понимают, твои саперы. Сам подумай, не мог же он меня обмануть: родная кровь как-никак.
— Да кто?!
Но старушка уже не слушала — она, мечтательно улыбаясь, слушала только саму себя, и только сама себе была интересна и понятна, единственная близкая подруга, единственная на Земле собеседница, остальные были или безнадежно глупы, или просто разговаривали на ином языке…
— Сколько людей на это золото зуб точили, страшно подумать. И Вовочка мой, и жена его, каракатица, прости господи, и доктор в психбольнице… Всем оно покоя не давало. Даже Оленьке, моей соседке, и то…
— Оленьке? — переспросил Алеша. — Ольге Григорьевне?
— Да, милый. Жалко, что пришлось убить ее, я не хотела ей зла.
Ему показалось, что он ослышался. Что-то она сказала — что-то невероятное, ошибочное, совершенно нелогичное… Чувствуя внезапную темень в глазах, он на всякий случай уточнил:
— Вы убили Ольгу Григорьевну?
8
Странно, но ничего не изменилось вокруг. Ночь не затмила день, во дворе, за открытой настежь форточкой, по-прежнему гомонила ребятня, звонко шлепал мяч об асфальт и перебивали друг друга считалки. На обоях весело плясали солнечные зайчики, отражаясь от массивного шкафа с посудой, с гарнитуром чешского стекла (папа выставлял его на стол в особых случаях, когда ожидался наплыв дорогих гостей), и по-прежнему двое сидели на диване: принаряженная и исполненная сознания важности момента старушка, светившаяся счастьем и умиротворенной мудростью, а юный внук внимал ей со всем почтением, изредка кивая головой…
— Никто не похищал вас из лечебницы, верно? — высказал он свою очередную запоздалую догадку. — Вы это придумали, только не подозревали, что машина «Скорой помощи» в то утро не работала…
— Я сама научилась убегать оттуда, — доверчиво сообщила она. — Палата отпиралась обычной шпилькой для волос (меня научила соседка — та, которая рекламирует прокладки из ваты), а в заборе…
— …Есть дырка, — почти спокойно закончил Алеша. — Вот оно, ваше главное алиби…
Она кивнула с неподдельно радостным видом. Ее глаза в мелких морщинах — очень живые, лучистые, благостные — смотрели куда-то ввысь, и в них застыло самое настоящее нежно-просветленное выражение.
— Оленька, царствие ей Божие, никогда не закрывала входную дверь: к ней вечно приходили ребята из школы. Они любили ее, она была учительницей от Бога… — старушка оживилась. — Когда я узнала, что она написала письмо в газету, то вдруг подумала, что если ее убьют, то милиция прежде всего заподозрит Вовочку с его каракатицей. Так и получилось. А Оленька… Она, наверное, и не почувствовала, как умерла. Я легкая и худенькая — подкралась так, что ни одна половица не скрипнула. А рукоятку у молотка я обернула платочком.
Не веря себе и не узнавая собственного голоса, он медленно спросил:
— Вы убили ее только затем, чтобы убрать внука с дороги?
Она опять застенчиво улыбнулась.
— У меня не было другого выхода. Видимо, я уже тогда знала, что назову внуком тебя. И тебе отдам то, что оставил мне дед.
— Дед? — прошептал Алеша. — Дед, а не отец?
Баба Клава снова махнула рукой.
— Отец… Он так и не нашел своего золота. Сгинул в чужой земле — то ли в Шанхае, то ли в Харбине. Беспутный он был, прости господи. Вовочка, наверное, в него пошел. Дед был из другой породы.
— Тот, что погиб под Варной? Чья фотография висит у вас на стене?
— Нет, что ты. Про него я нарочно придумала, для отвода глаз. Настоящий-то мой дедушка и сейчас жив-здоров, его частенько показывают по телевизору (мне намедни один большой человек из администрации телевизор подарил, ты знаешь?)
— Знаю, — бесцветно ответил Алеша. — Тот, что «преподнес» вам Владимир, вы испортили специально? Чтобы усилить подозрение против него?
— Это тоже было просто. Мне Оленька показывала: там есть такая штучка на задней панели. Повертишь ее — и все мельтешит, хрипит, экран темнеет. Называется «настройка». Зато теперь у меня телевизор иностранный, им можно управлять прямо из кресла. Я частенько с дедушкой разговариваю — его по нескольку раз в день показывают по всем каналам.
Никогда не существовавшее золото Ардыбаша (маленькая речка в Сибири, которую не на всякой карте сыщешь), аккуратная ранка на затылке бедной Ольги Григорьевны Засопецкой, нетронутая печать на двери, в доме с желтым крылечком, где крошечный огородик соседствовал с трогательным цветником, искаженное яростью лицо Верочки — все поплыло, точно в кривом зеркале, завертелось в бешеной карусели…
— Люди очень доверчивы, миленький, — вздохнула старушка, словно подслушав его мысли. — И очень глупы. Правда-правда, их ничего не стоит обмануть. Я вот — старая и немощная, провела всех. Даже профессоров из города, что меня осматривали перед выпиской. А ведь они так не хотели меня выписывать — и вопросы разные задавали, и совещались… Поди, перед этим в университетах полжизни проучились. А я… — Она любовно разгладила складки на юбке. — Мне всего-то и понадобилось, что прочитать пару книжек.
— Учебники по психиатрии, — пробормотал Алеша. — Я был уверен, что они принадлежали вашему внуку…
Баба Клава махнула рукой.
— Вовочка в своей жизни читал только «Буратино» (матушка его, беспутного, заставляла чуть ли не ремнем — а сам-то он ни в какую) и журнал с голыми девками. На большее у него ума не хватило.
— А вы, значит…
— А я — умная, — с гордостью сказала баба Клава. — Недаром мой дед был великим полководцем.
— Полководцем? — хрипло переспросил Алеша. — А зовут его, случайно, не Александр…
— А ты так и не догадался, — с ласковой участливостью сказала баба Клава. — Конечно, он. Александр Македонский. Я ведь его внучка.
И засмеялась. У нее был очень довольный смех — радостный, безумный и абсолютно счастливый — в своем безумии…
ТАЙНА
ШЕСТИ КАРТИН
«Я обманул их тем, что ради истины сказал правду».
— Я совсем не так представлял себе жилище художника, — сказал Манн, осмотревшись. От его внимания не ускользнули ни паутина в углу между столиком и книжными полками, ни блюдо с недоеденными фруктами, ни темное пятно на полу у окна — то ли подтертая кровь, то ли пролитая краска.
— Как же вы представляли себе мое жилище, позвольте узнать? — Голос Ритвелда звучал насмешливо, но Манн чувствовал и напряженность, и нежелание вести пустые разговоры, и готовность все показать, все сказать и обо всем договориться, лишь бы сбросить с себя груз и переложить его на плечи гостя, частного детектива, для того и приглашенного в эту не очень опрятную, с точки зрения постороннего человека, квартиру на Хартенстраат.
— Не ваше, — спокойно отозвался Манн. — Я имею в виду общее впечатление — с детства складывается определенное представление о том, как живут художники…
— Но вы не думаете, что я работаю там, где живу? — с налетом раздражения сказал Ритвелд. Ему рекомендовали Манна, как человека умного, успешного в делах, распутавшего несколько довольно громких (во всяком случае, их обсуждали в салонах амстердамской богемы) дел, и если он вовсе не так умен, как говорили…
— Нет, конечно, — улыбнулся Манн. — Ваша студия находится на Принценграахт, дом шестьдесят восемь. Извините, что я…
— Это вы меня извините, — сказал Ритвелд, показывая гостю на огромное кресло у декоративного камина. На кресло была наброшена искусственная тигриная шкура, огромная, будто снятая с давно вымершего саблезубого гиганта. — Эта история… трагедия… выбила меня из колеи. Что будете пить?
— Спасибо, — пробормотал Манн, опустившись в кресло и полностью утратив возможность видеть что бы то ни было, происходившее в комнате за его спиной: кресло повернуто было к камину, и, сидя на тигриной шкуре, заниматься можно было только одним делом — глядеть на огонь, точнее, на настоящие дрова, сложенные в камине аккуратным штабельком. Рядом на стене висела небольшая воздуходувка, а на полке над камином лежала старинная кремниевая зажигалка, похожая на револьвер системы «Смит и Вессон».
— Спасибо… что? — спросил невидимый голос хозяина, и гость, поудобнее устроившись в кресле и протянув ноги к незажженному пламени, ответил:
— Я не пью, господин Ритвелд. И не курю, что совсем странно. Если вы поставите стул так, чтобы я вас видел, то мы могли бы приступить к делу, ради которого вы меня позвали.