Николай Бурбыга – Правый оверштаг (страница 11)
Но, к моему удивлению, Бес, увидев меня валяющимся у ног его бывшей подружки, лишь демонстративно отворачивается. Гордо задрав голову, он проходит мимо, словно не замечая нас. Я ощущаю странное облегчение. Постепенно начинаю приходить в себя. Тошнота отступает, голова перестает кружиться, а силы медленно возвращаются.
— Что это было? — спрашивает она, глядя на меня с недоумением.
— Временное помутнение, — отмахиваюсь я. Не могу же признаться, что меня уложили на лопатки дешевые копеечные сигареты.
Небо окутывает мягкая темнота, а высоко в нём висит луна, окруженная редкими звездами. Понимаю, что вечер подходит к концу, и мое «чудесное» признание так и осталось только в голове. Все те красивые слова, которые я прокручивал в мыслях, сейчас кажутся мне глупыми и наивными. «Мечта всей моей жизни. Отдал бы всё…» — мысленно передразниваю я самого себя, ощущая досаду.
Я поднимаюсь, отряхиваю пыль с брюк и молча протягиваю ей руку. Мы идем домой в тишине.
***
В моем дворе в коммунальной квартире жил странный человек, внешне напоминающий барона Мюнхгаузена. С маленькой бородкой под нижней губой и безумными глазами. Звали его Гришка-Кассандра. Мне он казался не от мира сего. Соседи считали его юродивым. Говорили о нем разное, что он был из бывших профессоров, что преподавал в университете, но из-за критики властей был уволен, запил, от него ушла жена. Периодически он исчезал, поговаривали, что его опять спрятали в дурдоме. А познакомился я с ним случайно. Мы с друзьями стояли во дворе и о чем-то спорили. Он подошел и, глядя мне в глаза, спросил: «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на струнах водосточных труб?» Один из моих приятелей ответил, что нет. «Я не тебя спрашиваю, курносый, а его», — сказал он, указывая на меня.
— Нет, — ответил я.
— Жаль, — сказал он, — значит, я ошибся в тебе.
Я обиделся и прочитал первые пришедшие в голову строчки, даже сам не понял зачем:
«Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века –
Все будет так. Исхода нет».
И между нами завязалась поэтическая дуэль. Я стал навещать его в те дни, когда он был дома. Мы размышляли о происхождении людей, невольно задаваясь вопросом: кто был до нас? Что предшествовало нашему виду?
Вглядываясь в прошлое, мы видели неандертальцев — загадочных представителей рода
Мать, узнав, что я общаюсь со странным человеком, который большую часть времени проводит в психлечебнице, пожаловалась деду — отец был в плавании. Дед подтвердил слова матери, что ничему путному он меня не научит, а вот смуту напустит в душу. И советовал держаться от него подальше. Но я не прислушался к советам и продолжал общаться с ним. Мне он был интересен. Иногда мне хотелось ему угодить.
Я брал из коллекции отца бутылку коньяка и шел к нему. Увидев марочный коньяк, он радовался, как ребенок, которому в первый раз показывают долгожданную игрушку в витрине. Внимательно вчитывался в этикетку, откупоривал и наливал четверть бокала. Пил маленькими глоточками смакуя. Запах распространялся по комнате. Тут же появлялась старуха-соседка. Она ходила как-то боком, как гусыня. Набрасывалась на профессора, обвиняя его в жадности. Когда он угощал ее, кудахтала и несла закуску. Церемония длилась недолго. Старуха уходила, и слышался ее голос. «Завяли лютики», — пела она… «Мама, что люди подумают, — увещевала ее, сухопарая девица с писклявым голосом. «Запомни, Нюра, главное, чтобы не было войны, — отвечала мать и, сменив тему, пела «Вихри враждебные веют над нами». Другие соседи этой разлихой квартиры раздраженно гремели кастрюлями, не вмешиваясь в разговор.
И вот он, как пушечное ядро, летит ко мне. Глаза горят, волосы вихрем, будто торнадо. «Кирилл, мой фееричный герой, — восклицает он, разводя руки, как дирижер, — да у вас вид… ну, прям как у маршала Карамелько! Такой солидный, такой… грозный! Почему вы еще здесь, в тылу, а не участвуете в штурме крепости? Там ведь у них, как говорят, печенье завезли — «Наполеон», а вас нет! Вы чего ждете, как унтер-офицерская вдова на смотре? Или, может, генеральский бутерброд дома завалялся, а? Надо ж успеть, пока печенье не разобрали! Давай-давай, в атаку, вперед! И не забудьте с собой кастрюлю прихватить!»
Он умолкает, словно забывает, что хотел сказать, и тихим, заговорщическим голосом, будто шепча тайну, произносит: «А водосточные трубы починили! Представляешь? И мы сможем сыграть ноктюрн! И пригласить красивых дам в нарядных платьях! Как думаешь, сможем обсудить с ними жизнь на Марсе? Он пристально смотрит мне в глаза: — Скажу по секрету, они никогда там не были. Они родом с Венеры, а здесь, на Земле, им нужны наши души…» Его глаза, горящие странным, почти потусторонним светом, смотрят сквозь меня, как будто пытаясь разглядеть что-то в моей душе. В его словах клокочет беспокойная энергия, переплетающаяся с отчаянной надеждой. Я чувствую, что сегодня он опасен для меня, и, попрощавшись, быстро удаляюсь, не понимая, почему меня так тянет к нему.
***
Ура! Школа позади, я прошел этот важный этап. Теперь буду поступать в Московский литературный институт имени Максима Горького. Чтобы готовиться к экзаменам, еду в деревню к деду. Автобус останавливается возле продуктового магазина — сельпо. Помня мамин наказ не приходить с пустыми руками, я захожу в магазин. Здесь пахнет свежеиспеченным хлебом. Беру железную лопаточку, выбираю свежий хлеб, а к чаю покупаю пряники и халву.
Дом деда виден издалека. Это большой беленый саманный дом с соломенной крышей. Чтобы срезать путь, я иду напрямик через луг.
Дед живет с Груней, она намного моложе его. Остра на язык, всегда любит подтрунивать, но с ним не шутила. Знала, что он всегда даст отпор. На него где сядешь, там и слезешь. Задирала и меня, но, когда я стал старше, перестала.
Открываю калитку и вхожу во двор. Куры ходят по двору, отыскивая зерна, в огороде пасется коза. Она тупо смотрит на меня, как будто пытается узнать. Я показываю ей язык. В это время из дома выходит Груня. Ее длинные темно-каштановые волосы собраны в толстую косу. Подбоченившись и мило улыбаясь, говорит: «А, как вам это нравится! Маня, смотри, кто к нам приехал!»
«М-е-е-е…» — звонко блеет коза, высунув розовый язык.
— Как мы выросли! — продолжает Груня, беря у меня гостинцы. — Чем тебя мать кормит? Как на дрожжах растешь... А деда нет. Он с пчелками на вольном выпасе.
— На старом кочевье?
— Стояли в полях, за фермой, а вчера, должно быть, переехали ближе к озеру. Километров пятнадцать отсель, что ли. Он, как всегда, со своим приятелем дедком Свиридом. Бери велосипед. Сгоняй. Заодно проверишь, чем там деды занимаются.
Несмотря на разницу в возрасте, она ревновала Санчо даже к пчелам, которых он в шутку называл своими девчонками.
Подкачав колеса, я выезжаю со двора.
— Кирилл! — кричит она вдогонку. — Скажи деду, что соседка просила забить кабанчика. Дочка замуж выходит.
Я люблю ездить к деду на пасеку. И не только потому, что меня манит жизнь на природе: можно собирать грибы, ловить рыбу, купаться в реке или озере. Но и потому, что от деда я узнаю много интересного. Он рассказал мне о нашем предке, который был артиллеристом на бриге «Меркурий» и прославился в бою с турками. Турецкие линейные корабли настигли медленный русский бриг. На бриге было всего 20 пушек против 220 турецких. Но капитан-лейтенант Казарский не растерялся. Он приказал принести на палубу бочку с порохом и положил сверху свой пистолет. Все поняли: либо победить, либо погибнуть. Бриг продолжал сражаться с турками, маневрируя и отступая. Турки понесли потери, не смогли заставить русских сдаться и прекратили бой. Бриг продолжил путь. После сражения офицер подошел к пороховой бочке, взял пистолет и выстрелил в воздух. Экипаж вздохнул с облегчением. За подвиг все матросы были награждены Георгиевскими крестами, а бриг «Меркурий» заслужил право нести Георгиевский флаг на корме.
С дедом я могу поговорить о чем угодно. Он не боится углубляться в философские вопросы, интересуется историей и вечными темами, которые заставляют задуматься. Наши беседы о смысле жизни — это особое удовольствие. Однажды я спросил: «Что происходит с человеком после смерти?» Он, покачав головой, ответил: «Никто точно не знает. Кто-то из христиан верит в реинкарнацию, что после трех удачных перерождений ты попадешь в совершенно иной мир, в место без страха и боли. Но есть и другая мысль: если ты проживешь достойную жизнь, тебе не нужно будет перерождаться. Ты вернешься домой — на ту звезду, с которой мы когда-то упали».
Я помолчал, удивленный его словами, и спросил: «Ты тоскуешь по своему дому, мечтаешь вернуться?»
Он ответил спокойно, как всегда: «Не знаю… что будет — того не миновать. Сократ, постигший мудрость жизни, верил, что теперь-то он точно попадет на звезды. Он больше не нуждался в перерождениях». И с улыбкой процитировал рубаи великого персидского поэта Омара Хайяма: «Я пришел — не прибавилась неба краса. Я уйду — будут так же цвести небеса. Где мы были, куда мы уйдем — неизвестно. Глупы домыслы всякие и словеса».