Николай Бурбыга – ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА (страница 10)
— Сегодня его не будет. Я не подойду за него? — улыбается она, поднимаясь и поправляя халат с расстегнутой на животе пуговицей. — Так чем я могу помочь?
— Хотел бы слегка подровнять сверху и сзади.
— Нужно ли бритье? — веселится она. Я провожу рукой по подбородку, ощущая шелковистость пушка.
— Да. И еще я хочу подправить бороду.
— Хорошо, — соглашается она. — Но сначала помоем голову.
Я сажусь в кресло.
— У тебя хорошие, густые волосы. — Она проводит рукой по голове и опускает ее в железную раковину, нанося мягкими массирующими движениями шампунь и открывая кран. Сквозь шум воды слышится женский голос:
— Здравствуй, Соня!
— Здравствуй, Лера! — отвечает Соня.
— А где Абрам Самуилович?
— Поехал к сыну в Белгород-Днестровский.
— А-а, — я слышу скрип кожаного кресла. Приподнимаю голову и краем глаза в зеркале узнаю в пышной розовощекой, с рыжими волосами Лере кассиршу оперного театра, живущую неподалеку и учившуюся когда-то в моей школе. Соня кладет руку на мою голову и тянется к крану, халат на животе распахивается, и я вижу аккуратно «упакованный» пупок с золотистыми волосками вокруг него.
— Хотела спросить, что вы вчера все так ржали? — спрашивает Лера. — Ты говорила, что потом расскажешь.
Соня давится от смеха и набрасывает мне на голову полотенце.
— Ты же знаешь, когда он работает, у нас яблоку негде упасть. Вчера — одни мужчины. Балагурят. Хорохорятся друг перед другом, какие они крутые перцы. А потому вдруг и Абрам Самуилович стал фордыбачить, что он тоже еще хоть куда. Ну, я и подколола. Он вызов принял и говорит: могу доказать. Ну я тоже, ты же знаешь, за словом в карман не лезу. Про себя думаю: говори да не заговаривайся. «Пойдем», — говорю. И направляюсь в каморку. Он смутился, догоняет. «Ты стала заносчивой, как гаишник с перекрестка… Ты же меня перед всей Одессой выставишь на позор». Вижу, сильно расстроился. Оправдывается: мол, все мужики врут. И ловко сует червонец в карман, просит, чтобы я его не опозорила перед мужиками. Ладно, говорю, поддержу. Я себя знаю, а вы думайте что хотите. Посидели в каморке минут пять. Возвращаемся. Он не дает рта раскрыть. Петухом ходит. А я ему подыгрываю. Всем видом показываю, что он еще о го-го какой… Кстати, если хочешь, когда мы закончим, я могу сделать тебе укладку.
— Да! Было бы здорово, — радуется Лера. — Мне еще нужно обновить окрашивание… А что Абрам Самуилович делает в Белгород-Днестровске?
— Поехал проблему решать. Фигня вопрос. Там его сын Леня работает. Устроили по блату обслуживать автоматы газированной воды.
— Хорошо устроился. Наверно, зашибает, как продавец мясного отдела, неплохие деньги?
— Да, работа не пыльная.
— Так в чем проблема?
— Ему никто не объяснил, что вырученные деньги нужно сдавать в кассу. А он мимо кассы, да еще зарплату получал и удивлялся, как такое может быть: он собирает деньги, а ему еще за это платят.
— Он не знал, что деньги нужно сдавать в кассу?! – удивляется Лера, прихохатывая.
В дверном проеме появляется черная, как смоль, голова. Входит мужчина. По его нечленораздельному выговору я догадываюсь: он глухонемой и предлагает лак для ногтей.
— Покажи, — говорит Соня.
Мужчина суетливо достает из сумки пару флаконов. Соня открывает бутылочку и, вынув кисточку, прикладывает ее к мизинцу. Подносит руку к окну и внимательно всматривается в перламутр. Спекулянт кладет передо мной колоду карт с обнаженными женщинами в черно-белом исполнении.
— В каком подвале? — спрашивает Соня, держа бутылочку.
Черноголовый мычит и руками показывает, что нужна бумага и карандаш. Соня задает вопросы, а он отвечает на бумаге. Она читает вслух. «Партия свежая. Пришел корабль… Сколько?.. Почему так дорого?.. Хорошо. Возьму для пробы».
Она отсчитывает деньги, и он уходит.
— А Лёня женат? – продолжает интересоваться Лера.
— Уже нет. Ты разве не знаешь?
— Нет. А что за история?
— Броня, жена его, решила уехать в Америку. Уговорила Леню. Но Абрам Самуилович ни в какую. Запротестовал. Где родился, там и пригодился. Даже в Киев поехал, чтобы не пустили. В конце концов Броня с дочерью уехали, а Леня остался. Пока бесхозный, — подытожила Соня.
Лера вздыхает.
— Я готова выйти замуж, — говорит она. — Знаешь кого-нибудь подходящего?
Соня перестает стричь и подходит к Лере. Что-то тихо говорит ей на ухо.
— Он же старый! — возмущается Лера.
— А ты шо, новая? — парирует Соня. — Зато при деньгах. — И, вернувшись ко мне, продолжает стрижку, опасно лязгая ножницами возле моего уха. — Если ты готова, — продолжает Соня, — то у меня есть знакомая сваха. Многим помогла. И тебе подыщет. Она отыскала мужа даже... — она снова подходит к Лере, и я снова не слышу, о чем она говорит.
— Ой, так она страшнее атомной войны, — удивляется Лера.
— Неважно. Она должна зачать, чтобы выполнить свой главный долг перед богом… Звонить?
— Звони. Объясни, какие у меня ценности. Но мне нужен правильный человек. Ошибиться нельзя.
— Не волнуйся, она подберет тебе достойного кавалера, — говорит Соня, смахивая щеткой мои остриженные волосы.
— Все, молодой и красивый. Мы закончили стрижку. Бороду сбреем в следующий раз.
— Большое спасибо, Соня!
— Приходи еще.
Небо над головой сияет бирюзой, как будто его только что вымыли до блеска, оставив лишь пару пушистых облаков, словно заблудившихся прохожих. Настроение у меня — хоть песни пой. Я шагаю на свидание, чувствуя себя героем кино: пиджак сидит как влитой, брюки-клеш аккуратно облегают колени, а новые туфли скрипят так, будто сами радуются своему дебюту.
Ленку замечаю издалека, и сердце уходит в пятки. Она идет навстречу, такая яркая, что кажется, будто весь мир вокруг потускнел. Короткая юбка до колен, желтый свитер с черными полосками, облегающий её точеную фигуру, и прическа с начесом — словно сама Брижит Бардо сошла с экрана в фильме «Бабетта идет на войну».
Каждая ее черта — совершенство. И сегодня я ей скажу: она лучше всех. Не просто красивая — она моя мечта.
В городском парке под кронами старых деревьев я заранее выбираю скамейку — уютное место, которое кажется идеальным для признания. Мы садимся. Вокруг по дорожкам неторопливо снуют стайки молодежи, словно бродячие кошки, бесцельно ищущие, куда приткнуться. Много военных, торговых матросов. Из динамиков льется мелодия "From Me To You" от The Beatles, добавляя какую-то особую атмосферу. Я жду момента, когда суета утихнет, чтобы решиться признаться ей в своих чувствах. А пока убиваю время, уносясь в разговоры.
— В четвертом классе, — начинаю я, — мы высаживали деревья на Суворовской аллее. Клены, сосны, дубы. Там есть и мой клен.
— Мы тоже сажали, только в другом месте, — отвечает она, махнув рукой в сторону фонтана.
— Важно уметь делать что-то для своего города, — важно замечаю я, пытаясь произвести впечатление. — Нас не будет, а деревья останутся. Они для тех, кто придет после нас.
Она слушает рассеянно, прикусывает губу и хмурится. Ее лицо говорит о том, что мои воспоминания наводят на нее скуку. Она изредка кивает, будто из вежливости. Даже мне становится тоскливо от собственного пафоса. Но как я скажу ей о своем плане? Продолжаю развлекать, вспомнив совет деда: быть веселым, чаще улыбаться.
Я читаю ей стихи. Сначала из Блока, потом из Есенина — цикл «Любовь и хулиган». Стараюсь вложить в голос всю душу, но она все равно остается отстранённой. Выражение ее лица непроницаемо, как у портрета на стене.
Наконец народу в парке становится меньше. Я чувствую, что момент настал, готов встать на колено и сказать ей все. Но внутри поднимается волнение, как перед выходом на сцену. Я вспоминаю про пачку болгарских сигарет «Солнце», припасенную заранее, — первую в моей жизни. Решаю, что выглядеть тертым калачом — это сейчас правильный ход. Распечатываю, предлагаю ей. Она смотрит на пачку с кривой улыбкой, явно выражая брезгливость.
Не отступаю: зажимаю сигарету губами, чиркаю спичкой и прикуриваю. Делаю первую затяжку, глубокую, чтобы казаться уверенным. Табак оказывается настолько крепким, что мои глаза тут же наполняются слезами, а горло сжимает, как железным обручем. Начинаю кашлять, чувствуя, как легкие протестуют. Она смеется, видя мои попытки скрыть панику.
Мимо нас проходит парочка, держась за руки. Я пытаюсь овладеть собой, кладу руку ей на плечо, ожидая хотя бы малейшей реакции. Она сидит как статуя, не двигается и даже не поворачивает головы. Я продолжаю курить, не замечая, как почти опустошаю пачку. Голова кружится все сильнее, мутит, земля под ногами начинает плыть. Я встаю, чтобы скрыть свое состояние, но ноги подкашиваются, и я падаю на колени перед ней. Голову опускаю прямо ей на подол.
— Что с тобой? — она испуганно отодвигается, а голос становится резким. — Кирилл, не шути так! Чем ты лучше хромого Беса?!
Слова ее звучат, как пощечина. Я презираю себя в этот момент, но даже ответить не могу. Тело лихорадит, в горле першит, комок подступает к губам, но я изо всех сил стараюсь не выдать рвотного позыва. В голове мелькают разрозненные куски фраз: «Ты мечта всей моей жизни… Я все отдам за твою любовь…» Но они звучат так нелепо, что хочется просто провалиться сквозь землю.
Мимо проходит шумная компания военных моряков, они весело переговариваются и громко смеются. За ними следуют еще какие-то люди, лица которых я не успеваю разглядеть. И вдруг появляется он — Бес со своей свитой. Сердце уходит в пятки. Прояви он агрессию, я бы не смог ему противостоять. Он расправился бы со мной одним мизинцем.