Николай Бурбыга – ИЛЛЮЗИИ В МИРЕ ЦИНИЗМА (страница 12)

Как-то я спросил: «Деда, какого мы роду-племени?» И его рассказ по-настоящему впечатлил меня. Он рассказал мне о князе Олеге, которого называли Вещим. Олег мог предсказывать будущее, и именно ему принадлежат слова, что Киев будет матерью городов русских. Олег покорил многие племена, собирая с них дань. Он даже побывал в Византии, в Царьграде. Греки, чтобы помешать его войскам, закрыли вход в залив цепями. Но Олег оказался хитрее. Он велел своим воинам поставить корабли на колеса, и, подхваченные попутным ветром, они мчались к Царьграду. После победы Олег повесил свой щит на ворота города, а вернувшись в Киев, привез золото, шелка и вина. В его землях установился мир.

Дед рассказал мне еще одну историю. Олег, после победы, вспоминал своего боевого коня, которого любил. Когда он готовился к походу, он спросил у кудесников, от чего ему предстоит умереть. Один из них ответил, что смерть ему принесет конь. Олег велел кормить коня, но не приводить его к себе. Спустя годы он спросил, где же тот конь. Конюх ответил, что конь умер. Олег смеялся: «Конь умер, а я жив!» Он поехал к месту, где лежали кости коня, и насмешливо пнул череп. И вдруг из черепа выползла змея и ужалила его в ногу. Олег заболел и вскоре умер.

Мне было жалко Олега. «Значит, он не был таким уж пророком, если не смог видеть свою смерть?» — спросил я. Дед, не говоря ни слова, продолжил рассказ.

После смерти Олега его сын Игорь стал править. Он был отважным воином, как и его отец. У него была жена Ольга. Когда Игорь погиб, власть перешла к Ольге, и она жестоко отомстила за мужа. Потом власть перешла к Святославу, сыну Ольги и Игоря. Он вел много войн и однажды плыл с дружиной в Киев, имея с собой множество богатств, но было мало воинов. Напал на него печенежский князь Куря, и Святослав был убит. Его голову взяли, из черепа сделали чашу и пили из нее. Узнал я от деда и о крещении Руси. Владимир, сын Святослава и Ольгиной ключницы, крестил Русь. Перед тем как принять христианство, Владимир изучал различные религии. Он спросил у магометан, какие обычаи у них. Они говорили, что почитают одного бога, не едят свинину и не пьют вина. Владимиру понравилась идея семидесяти красавиц после смерти, но смущала необходимость обрезания и отказа от свинины. Потом пришли посланники папы римского, которые утверждали, что у них единственный бог. Владимир же не согласился, так как его предки такого не признавали.

После этого пришли хазары, исповедующие иудаизм. Владимир спросил, где их земля. Они ответили, что в Иерусалиме. Владимир удивился: «Как вы учите нас, если вас самих бог рассеял?» Но самые хитрые были греки. Они прислали философа, который показал Владимиру картины Страшного суда: праведники восходят в рай, а грешники идут в ад. Владимир был поражен. Он сказал: «Хорошо тем, кто справа, горько тем, кто слева», и, собрав бояр, спросил их мнение. Бояре предложили отправить послов в разные страны, чтобы узнать, как служат своим богам. Вернувшиеся послы были в восторге от того, как красиво и величественно проходили богослужения у греков. Они сказали: «Если бы эта вера была плохой, то твоя бабушка Ольга не приняла бы ее, она была мудрее всех нас». Владимир, все еще не решив, повел поход на греческий город Корсунь. Он осадил город и пообещал креститься, если возьмет крепость. Когда город был взят, Владимир все равно не крестился, а потребовал выдать за него сестру византийского царя. Ему отказали, сказав, что не отдают христианок за язычников. Но Владимир настоял, чтобы прислали не только сестру, но и тех, кто его крестит. В Корсунь приехала греческая царица. В это время у Владимира заболели глаза, и он не мог видеть. Царица предложила: «Если исцелишься, крестись». Владимир согласился и, когда епископ возложил на него руку, он сразу прозрел. Вскоре он женился на царевне, и многие из его дружины тоже приняли христианство.

Несмотря на свой возраст, дед продолжает работать. Он высок и крепок, всегда выделяется своей осанкой. Его не беспокоят проблемы здоровья — у него их нет. Его волнуют только судьбы близких и события в стране и за рубежом.

Зимой дед работает на мельнице, изготавливая подсолнечное масло. Оно пахнет так вкусно, что хочется выпить его. Мама часто угощала соседей этим маслом. Соседка-кондуктор тетя Цива говорила: «Такого в Одессе не купишь!» и спрашивала: «Почему не продаете на рынке? Можно бы заработать!» Мама отвечала: «Не хочу этим заниматься, как-то неудобно, я не спекулянтка, это не по-людски».

Мамина щедрость была замечена всеми. Соседи любили ее, и отношение к ней переносилось и на меня. Когда я заходил в парикмахерскую, тетя Сима, которая работала там до Сони, не брала с меня денег за стрижку. «Скажи маме, что тетя Сима помнит добро», — говорила она.

Вот и кочевье. Знакомые пчелиные домики, синие и зеленые. Синие — у моего деда, зеленые — у деда Свирида, его друга. Я спешиваюсь с велосипеда и иду по примятой траве к выцветшей палатке. Пчелы, как маленькие бомбардировщики, летают над головой — фью, фью. Одни возвращаются с нектаром, другие летят в поле. Пчел я не боюсь. Помню совет деда: «Когда пчелы садятся на тебя, не кричи и не маши руками. Они просто летят домой. Подойдешь к ульям — улетят».

Пасечников застаю во время обеда. Старики сидят за самодельным деревянным столом, на нем хлеб, сало, соленые огурцы и казан с борщом, запах которого слышен за версту. Я голоден и охотно соглашаюсь разделить с ними трапезу. Дед Свирид, управившись первым, надевает сетку, уходит к ульям. Мы остаемся сидеть за столом, чтобы посудачить о моем поступлении в институт. Но поговорить нам не удается. Слышится звук мотора, подъезжает мотоцикл с коляской. Дед приосанивается. Говорит: «Гости пожаловали». Подходят двое мужчин в кепках-аэродром и хромовых сапогах — знакомые кооператоры. Интересуются урожаем, ценами на мед. Тот, что постарше и с пшеничными усами, спрашивает: «Вроде бы у деда Свирида день рождения? Сколько ему годков?» — «Восемьдесят четыре». — «Возраст серьезный», — говорит он. — «Возраст — дело относительное. Несмотря на годы – голова светлая. Помнит, как австрияк и немцев били в первую мировую».

— Хоть и не юбилей, но старого вояку нужно поздравить, — говорит усатый, хитро улыбаясь: – Подарок за нами. Вечерочком заедем. Пусть готовится. Кот вылизывает, а наш дед… — он игриво смеется, не договаривая; и они уходят.

Дед Свирид возится поблизости, но не слышит, о чем говорят, — глуховат. Контузию он получил еще в Первую мировую на Юго-Западном фронте. За участие в Брусиловском прорыве был награжден солдатским Георгиевским крестом IV степени и медалью «За усердие». Правда, в советское время награды ему аукнулись. Его забрали. К счастью, все обошлось благополучно. В начале Великой Отечественной войны классовые ограничения сняли. Защищать Родину мог каждый, и он пошел на войну добровольцем.

Мотоцикл затарахтел — гости уехали.

— Смотайся в сельпо за водкой, — говорит дед. — Продавщице Валентине скажешь: для меня.

Я догадываюсь, зачем понадобилась водка. Дед Свирид, принимая «подарок» ко дню рождения, всегда просил присовокупить к нему бутылку водки. Ее он употребит не вовнутрь, а зачем-то обмоет свои причиндалы (мужские гениталии. – Авт.).

Дед смотрит на часы: «Чтобы не стать антисемитом, поторопись», — говорит он. (Так в Одессе называли того, кто не успел купить водку до семи вечера, а того, кто успел, — семитом).

Повесив сумку на руль, я еду в деревню. По обе стороны дороги поля, засаженные кукурузой, пшеницей. Пахнет сочными травами. Вокруг дивное многоголосье певчих птиц. Стрекот кузнечиков сливается со свистящими звуками цикад, образуя певучий мир. А в небе ястреб с коротким загнутым клювом — рябой дневной хищник летит стремительно, высматривая острым взглядом жертву. «Ки-и-и, ки-и-и» — доносятся вслед протяжные звуки.

Купив водку и пряников к чаю, возвращаюсь на пасеку. Смеркается. Подъезжает знакомый мотоцикл. «Кого еще на ночь глядя принесло? — интересуется дед Свирид, сощурившись и вглядываясь в приезжих. Первой из коляски вылезает круглолицая женщина в нарядном голубом платье с копной темных волос на голове и в белых босоножках. Одернув платье и поправив волосы, громко здоровается: «Издрасьте вам! Где мой жених?» — спрашивает она, остановив взгляд на моем деде. Он тут же открещивается: не по адресу, вот наш именинник, — и жестом кивает в сторону деда Свирида, который светло улыбается беззубым ртом.

Вскоре мотоцикл укатывает. Женщина остается. Она недурна собой. Зовут ее Люся. Бойкая, в карман за словом не лезет. Такая отбреет – мало не покажется. Она доярка из ближайшей деревни.

Мой дед, узнав, что она доярка, решает пошутить:

— Заходит доярка в коровник, пьяная в дымину. Корова не доеная укоризненно мордой качает: «Опять нажралась?!» Доярка, растягивая губы в глупой улыбке: «М-м-у-у…» Корова: «Ну ладно. Держись за сиськи, сама попрыгаю».

Тетя Люся качает головой и смотрит на деда строгими глазами.

— Ты, дед, не дури, — холодно говорит она.

Взрослые выпивают. Оживляются, посмеиваются и подшучивают. Мой дед вспоминает еще одну байку. «Мадам Зипперович, что вам больше подходит для здоровья: горячий чай или горячий мужчина?» — «А мне абы хорошо пропотеть».