Николай Бурбыга – Босфор – жемчужина Стамбула (страница 3)

Батоно Вахтанг, едва мы успели присесть за стол, начинает свой рассказ. Родился, говорит, неподалеку от Гори, аккурат накануне Великой Отечественной окончил техникум, потом офицерские курсы и сразу на фронт. Воевал артиллеристом, дослужился до майора. Закончил службу замполитом мотострелкового полка в Вазиани. После увольнения вернулся в родной город и посвятил себя музею Сталина. Говорит, считает его великим земляком и никак не может смириться с тем, как его вот уже столько лет очерняют.

– Нельзя же всех собак на него вешать, – возмущается он, – а сколько успехов с ним связано! Да один вклад в Победу чего стоит?!

– Батоно Вахтанг, – обращается к нему Мост, – сейчас многие говорят, что нужно прийти к какому-то общему мнению о Сталине, чтобы все считали его мировым злодеем… На ваш взгляд, в чем истинная причина смерти Сталина? – без обиняков, как всегда, выпаливает Мост, словно бросает гранату в тихий дворик.

Старик, помешивая ложечкой в стакане с чаем, неторопливо переводит на меня свои белесые глаза. Когда-то, очевидно, они были темно-карими, а с возрастом выцвели, как старые фотографии, и теперь казались почти прозрачными. Он спокойно отвечает:

– Есть исследования историков, которые считают, что его банально отравили рвущиеся к власти соратники. Семьдесят три – это не возраст для политика, тем более для такого политика. К тому же все, что потом произошло, тоже наталкивает на мысль, что ему помогли уйти… – Он делает паузу, как будто обдумывая каждое слово. Во дворе раздается кудахтанье курицы, прерываемое детским смехом, доносящимся откуда-то издалека.

– Что было бы, проживи Сталин еще пару пятилеток? – не унимается Мост, словно допрашивает свидетеля.

– Предсказать не трудно, – говорит старик на удивление спокойно, будто речь идет о погоде. Бесик, ловко подливавший нам в стаканы вино из глиняного кувшина с тихим плеском, на миг замирает, словно окаменел. Ему тоже явно интересно узнать, как бы мы жили сейчас, не уйди Сталин прежде времени. Для Бесика это всегда была чувствительная тема. Он наполовину грузин, наполовину осетин. События, которые затронули его родину, где он родился и вырос, болезненно отзываются в его сердце, словно незаживающая рана. Он никак не может понять, на чьей он стороне, кому сочувствовать. Будучи человеком тонкой душевной организации, с честным, не ангажированным взглядом на мир, он вынужден жить в постоянном психологическом напряжении, как натянутая струна. И я, зная его еще до начала этого ужасного конфликта, отчетливо вижу разницу между тем, каким он был раньше, и каким стал сейчас. Этот водораздел ударил по нему, как выстрел из танковой пушки, контузив и оставив глубокий шрам на его душе.

– Да зачем выдумывать-то, милок? Достаточно просто почитать, что сам Иосиф Виссарионович в 1952 году написал в своей работе…

Старик махнул рукой, словно отгоняя муху.

– Там все как на ладони! А сколько, спрашиваю я вас, угробил проектов этот кукурузник Хрущев, начатых еще при Сталине? Заверши страна все эти проекты, да не сверни на этот убогий путь Хрущева в сторону всяких капиталистических идей, мы бы сейчас жили совсем в другой стране! У нас была бы великая держава, которой весь мир завидовал бы, как пирогу в чужой печке! А что в Москве сегодня в своих газетенках пишут? Что, мол, если бы Сталин прожил еще лет десять, то это были бы самые страшные годы во всей российской истории. Да он бы, дескать, своих ближайших соратников перемалывал бы в порошок! Он, мол, планировал выселять всех евреев, а по дороге еще устроить как бы нападение на них возмущенного народа. Так, чтобы, значит, не больше половины до места назначения доехало. Чушь это все собачья!

– Да, слышал что-то такое, – говорю я, отхлебывая глоток вина. – А вы могли бы конкретно назвать проекты, которые Хрущев позакрывал, вот так, по пунктам?

– Да что мне, бумажку доставать? Я вам и так, по памяти, все расскажу, я эти проекты как свои пять пальцев помню! Незадолго до своего ухода Сталин, он же, как известно, гений, запустил масштабную перестройку всей системы управления государством. Стали, понимаешь, создавать отделы для разработки новой теории социалистической экономики. А этот, лысый, как только к власти пришел, сразу все эти отделы к чертовой матери позакрывал! По замыслу Сталина, партийные демагоги должны были отодвинуться на второй план и заниматься исключительно идеологической работой, ну, языком чесать, проще говоря. А вся реальная власть и управление хозяйством переходили в Совет Министров. Бюрократов, вплоть до самых министерских постов, взять под жесткий контроль, причем снизу! Довели бы мы до конца этот Сталинский план преобразования природы! Он, между прочим, после самой Победы стартовал и был рассчитан на целых три пятилетки! Что он из себя представлял? Это, понимаете, огромные посадки лесов по всей стране, строительство оросительных каналов, разумное земледелие… В Сталинской модели колхозы постепенно превращались в гигантские фабрики! Техника у них должна была обслуживаться из единых центров. В своей последней работе он прямо писал, что колхозы постепенно должны были по сути превратиться в большую государственную фабрику! Остатки противоречий между городом и деревней сошли бы на нет! В начале пятидесятых Сталин запускает строительство планетарного масштаба! Самая большая страна мира должна была получить лучшие в мире дороги, вся должна быт покрыта густой сетью железных дорог! Грузы и пассажиры должны были передвигаться по стране со скоростью под двести километров в час!

Я от такого напора информации невольно присвистнул.

– Вот это да!

– Да не удивляйтесь вы так, – говорит он, усмехаясь в седые усы. – Еще до Великой Отечественной войны у нас произвели под тысячу могучих паровозов «Иосиф Сталин», которые выдавали именно такую тягу и скорость! Но для этого нужны были, понятное дело, новые рельсы! И их тоже, между прочим, планировали производить! И к этому еще можно добавить масштабное освоение Сибири! Это десятки новых городов, сотни новых предприятий!

Кстати, эпохи повального дефицита тоже не настало бы. Сталин понимал, что потребительскую мелочь лучше и быстрее сделают не промышленные гиганты, а тот самый малый бизнес. В мировой торговле, по его словам, тоже вот-вот должна была произойти революция. В следующие десять лет половина мира собиралась перейти на золотой рубль. Кукиш фунтам и долларам! Даёшь советскую независимую торговлю! За год до смерти Сталин, – рассказывает он, – проводит первую конференцию сорока девяти стран. Представляете? Подписано сорок договоров о единой торговой зоне с золотым рублём – от Латинской Америки до арабского мира и Африки! В начале пятьдесят третьего Сталин проводит такой же саммит на Филиппинах. Азия, – говорит, – тоже рвалась к торговле в золотых рублях. На очереди были саммиты в Буэнос-Айресе и Аддис-Абебе. В общем, все задачи, можно считать, были решены. Новые войны невозможны. Если бы дожали капиталистическую Корею, вокруг Союза воцарился бы прочный мир на долгие годы… Такой Советский Союз, – объясняет он, – означал бы полный крах мирового капитализма. Мы, —говорит, – по-настоящему строили мир будущего!

– А как насчёт чисток и репрессий? – вдруг спрашивает Бесик.

Батоно бросает на него такой взгляд, что Бесик моментально сникает.

– Не стоит уподобляться врагам, которые раздули и нагнетали этот страх, чтобы очернить руководителя бурно развивающейся страны, – говорит он, словно отчитывая школьника. – Их, этих чисток, в том виде, как их сейчас представляют, вряд ли вообще можно было избежать. Но к пятидесятым никаких врагов и сторонников старого режима уже просто не осталось. Выросло новое поколение по-настоящему советских людей. А вот перетряхнуть иных партийных начальников – это да, это бы не помешало. Вот тут Сталин проявил непростительную мягкость, и страна пошла совсем по другому пути.

Да я вам тут могу до вечера рассказывать! Скажу только напоследок, что Хрущев, этот паразит, закрыл в один год сто сорок тысяч артелей! Вам это о чем-нибудь говорит, а? Да не сделай он этого, они бы не только родную страну, они бы весь мир ширпотребом завалили! Мы бы жили, как в раю!

Но об этом вам никто не расскажет, надеюсь, вы понимаете почему? – говорит он, окидывая нас изучающим взглядом. Делает большой глоток остывшего чая и явно готовится продолжить, но тут с улицы доносится чей-то громкий, залихватский возглас:

– Гамарджоба, генацвале!

К нам подходит мужчина, пожелавший всем нам преодолевать трудности и одерживать победы. Он крепкого телосложения, словно выточенный из камня, с широкой, как у быка, грудью и добродушной улыбкой плюшевого мишки. Назвался Автандилом. Обмениваемся рукопожатиями. У него словно у борца поломанные уши, как будто он их всю жизнь об скалы тер. Спросив что-то на грузинском и получив утвердительный ответ от дедушки Вахтанга, из которого я понял, что мы – журналисты из Москвы, интересуемся жизнью Сталина, он, словно волшебник, решается осчастливить нас анекдотом. «Пришли, значит, два грузина в мавзолей, когда там еще Сталин лэжал. Один говорит другому. «Смотри, дарагой, наш вэликий грузинский вождь лэжит, отэц всех народов, очэнь бальшой чэлавэк!» Второй грузин смотрит и спрашивает: «Слюшай, а кто это рядом с ним лэжит?» Первый грузин отвечает, гордо выпятив грудь: «Вах! Это его орден Ленина!»