Николай Бульботка – Операция "Академик" (страница 5)

- Нас... учили.

Алька столь лет не знала куда деть всю свою не растраченную энергию, и теперь, когда она увидела того кто наполняет ее существование смыслом... - "Нет - теперь я просто так не встану, в этом... пусть и грязном подвале, не отступлюсь и буду бороться!".

- Наверно, вы были отличником!

- Где-то был значок... - качая головой, - с такими актерскими данными наверное… все орлы или… там – как, мотыльки… на вас…

- Да, - Алька приподнимаясь на коленях, и глядя, с улыбкой, Кряжеву прямо в глаза, - но, где-то на подлете… они… все сгорают, одна труха и остается…

Оставаясь на коленях, она наклоняется к Кряжеву, и кладет руки ему на плечи.

- Знаешь кто ты? - Кряжев, непонимающе пожимает плечами, - ты мужчина моей мечты.

Кряжев, взяв ее руки в свои, неловко пытается ее остановить. Но, Алька, проникновенно, с улыбкой, поочередно снимает обе его руки вниз. Она обхватывает руками его лицо и, неожиданно, долгим поцелуем целует в губы. Кряжев, не сразу, но прижимает ее к себе. Следом, не сговариваясь, они не кладут головы друг-другу на плечо.

Проходит минута, две... Никто из обоих не хочет отрываться первым. Как будто, если они отпустят руки и разомкнут объятия - вмиг разрушится То, что они оба всю жизнь искали, но не признавались сами себе, наконец нашли, и могут в сию минуту Это потерять.

Алька шепотом, так, как будто они знакомы уже тысячу лет.

- Я тебя напугала?

Кряжев, так же не громко.

- Нет, но наверно… это называется… любовью.

Алька, счастливо улыбаясь, вновь, крепко прижимается к Кряжеву.

Андрей и Алька, наконец, выходят, как на вымершую, без единого фонаря, безлюдную улицу. Вдалеке, у перекрестка, выглянувшая из облака луна, пролила свет на приоткрытую дверь телефонной будки с разбитыми стеклами.

- Григорий Луки… Нет… мы в порядке. Да.... похоже на подпольную типографию… в смежном помещении, в подвале, Марьинская 7. Все нормально… три трупа, а тот, что с «пауком» на руке еще живой. Жду, - Кряжев, с облегчением вешает трубку.

Глава третья. Любовь

- А ты говоришь не танцевали, вон как умаялись! - глядя на снимающего трупы бандитов в подвале, с фотовспышкой фотографа, довольный Григорий Лукич, смачно хлопнув по плечу, поддел своего здоровенного оперативника.

- Да ничего я не говорил, товарищ майор, - опять своим тягучим голосом, но уже улыбаясь, протянул Корнеев.

Федин долго жал руку Андрею, хотел, конечно, его приобнять, но не решился.

- Спасибо тебе и Пашке, - смутившись, - комиссару Государственной Безопасности третьего ранга! – Федин, по искрящимся от счастья, у Альки и Кряжева, глазам, сразу все понял, и опять, в некотором замешательстве, - даже… и подумать не мог, что такая… «петрушка» случится… просто камень с души, - и по-отечески глянув на Андрея и Альку, добавил, - такая пара - на загляденье, никогда бы себе не простил!

И тут же по-суворовски.

- Егорыч! - появляется водитель Григория Лукича, чем-то похожий на своего начальника, тех же лет, с похожими усами, но в отличии от него немногословный, и с небольшой одышкой, с промасленной тряпкой в руках, однако, обратился бойко, как положено, хотя, несколько озадаченно.

- Я здесь Григорий Лукич!

Федин, не отрывая взгляда, от Альки и Андрея, торжественно и широко улыбаясь.

- Доставь эту молодую пару домой в лучшем виде!

Наконец, поняв настрой своего начальника, его водитель, в том духе, не опуская планку.

- Будет сделано, товарищ майор!

Егорыч, хорошо знал свое дело: аккуратно, как ценный груз, коротким путем доставил Кряжева и Альку до «бульварного», но остановившись, у Скатертного переулка, чуть ли не взмолился.

- Простите, товарищ капитан, но боюсь на обратную дорогу горючки не хватит.

- Спасибо, здесь уже недалеко, – звонким голосом успокоила его Алька, с заднего сиденья.

Кряжеву показалось, что она уже задремала у него на плече, но ему было приятно слушать ее чистый голос, он напомнил ему грудной голос его матери, когда она в детстве, укладывала его спать на теплой русской печи.

Укрыв лоскутным одеялом, и прижав его к себе, на толстой медвежьей шкуре, мама рассказывала ему одну и ту же сказку про Котика-братика, Петушка и Лису. «Несёт меня лиса в тёмные леса, за крутые горы!» Слушая ее певучий голос, он надеялся, что в конце сказки Котик-братик все же догонит Лису и спасет Петушка, но, к сожалению, конец сказки всегда был печальным.

Всякий раз, проваливаясь в сон, он представлял себя вместо Котика-братика, который из всех сил пытается догнать хитрую Лису, смерти-косу, и отнять у нее, но не Петушка-гребешка, а свою забавную младшую сестричку, которая кликала его «Лейка», не умея еще выговорить имя Андрейка. Она умерла от тифа в четыре года.

Уже повеселев, водитель добавил.

- Там я бандитский бензин солью из автобуса, у них бак почти под завязку.

Погруженные, каждый в себя, но счастливые, Кряжев и Алька, держась за руки, не говоря ни слова, шли по еще оживленным улицам Москвы с редкими прохожими, к которым, неожиданно, добавился вывалившийся бурный поток зрителей с последнего киносеанса, из дверей «Художественного»; под ярко подсвеченной, в темени вечера, красочной афишей, на фасаде кинотеатра, где Александр Невский, подняв коня на дыбы, своим мечем отсекал рог на ведерном шлеме крестоносца, они были похожи на кнехтов, спешивших во все стороны от проигранной битвы.

Через несколько минут Алька и Андрей свернули на тихую улочку к подъеду, который, как бы врос в землю, от многолетних наслоений грунта и асфальта, и был аккуратно обнесен полукольцом невысокой "плотины", из того же асфальта, чтобы в не в него с улицы не затекала дождевая вода.

Кряжев, неожиданно, понял, что они уже пришли.

- Вы сказали, что совсем недалеко, - он конечно же, пытался сказать эту фразу нейтрально, но получилось не очень.

Алька, все понимая, улыбаясь, делает полукруг вокруг себя.

- Когда я волнуюсь – то могу немного и приврать. Вот мой подъезд.

Здесь Алька слегка лукавила - волнение, конечно, было, но несколько другое: то, о котором она уже давно грезила в своих снах, а просыпаясь хотелось реветь, как маленькой девочке. Близких подруг у нее не было. Не было и мамы, с которой они бы могли бы вечерами и помечтать, и посекретничать. А с ним ей было ясно и легко; с ним она интуитивно почувствовала свою женскую природу, ее предназначение, и такой таинственный, манящий и притягательный смысл.

Кряжев протягивает Альке руку, и с трудом выдавливает из себя.

- До свидания.

- Нет-нет я тебя никуда не пущу! - Алька, улыбаясь, делает шаг навстречу, и вдруг, решительно, хватает его за обе руки, - нет!

Кряжев, тоже пытаясь улыбнуться.

- Со мной ничего не случиться.

- Все – на сегодня достаточно приключений! Зайдем, выпьем чаю, я познакомлю тебя с моим папой. Поспишь у нас в гостиной, а утром я тебя отпущу.

Алька и Кряжев входят в подъезд, с узорным полом, мраморными, в паутинках трещинок, ступенями, и поднимаются на второй этаж.

Алька звонит в высокую двустворчатую дверь с латунной табличкой «Профессор Горский Д.С.»

Дверь открывает сам Горский, отец Альки: шестидесяти четырех лет, невысокий, с чувством юмора, суховатый мужчина, с небольшими усами и "чеховской бородкой", на нем поверх светлой рубашки в полоску и брюк, одет кухонный халат. Увидев в проеме двери Альку, Горский, легко и иронично ей бросает.

- Наверное, целый спектакль отыграла! У меня там подгорит! - скорым шагом уходит на кухню и оттуда кричит, - Это наверно была любовная драма!

Алька, скидывая туфли в прихожей, с горькой усмешкой.

- Папа, это был вестерн! - но, Горский ее не слышит.

Кряжев, неожиданно, до звона в ушах, понимает, что попал в новый для себя мир: на стенах в квартире: книги, дипломы, фото Горского с его коллегами-учеными на конференциях и в лабораториях.

Кряжев, с удивлением, к Альке.

- Ваш отец ученый?

- Да, - громко, - мой папа все пытается расщепить какие-то молекулы!

Горский появляется из кухни с полотенцем, с наигранной строгостью.

- Не молекулы, а атомы, сколько раз тебе говорить!

Горский, с удивлением глядя на обоих.

- И потом – в Москве наверно снег пошел?!

Алька, вешая на плечики пиджак Кряжева.

- С чего бы это?