Николай Бойков – Залив белого призрака (страница 13)

Когда стюардесса объявила о скорой посадке и температуре воздуха в Шереметьево, сосед потянул повязку со лба, открывая сначала один глаз, как пират, и зорко кося на Данилу:

— Вы здесь, герой дня. Это хорошо, а то я было подумал, что мне всё приснилось про белые вьюги.

Данила приготовился ответить, но Петька из него аж взорвался своими горячими эмоциями и бескомпромиссной интонацией, как он всегда бурлил, что-то доказывая, и Данила сказал громко словами друга, за двоих, будто:

— Лёд заставляет быть чище! Сильнее! В Антарктиде легко поскользнуться и трудно выжить! Это вам не Москва…

Но сосед приоткрыл другой глаз и из пирата превратился в добродушного дядю, припухшего, насмешливо откинувшегося в кресле, шевельнул челюстью, будто поставил на место крупные зубы и ответил спокойно, медленно:

— Выжить требуется везде, в этом смысле — в Москве ли, на льду ли — жизнь одинакова. Где легче — большой вопрос. Эта жизнь — наш смертельный танец. Бабушкины частушки с картинками помнишь, а?! А танцы в чужой деревне, когда знаешь, что подловят на дороге и бить будут, а танцуешь! Танцуешь! Танцуем?! — и зубы его улыбались…

«…А меня-то зачем в самолёт втиснули?! — заскрипел и пошел трещинами лёд в контейнере. — Я вам что сделал плохого? Что вы меня преследуете?!» — И лёд шевельнулся, как зверь в клетке. Но сил было мало уже. Аэродромные пересадки и ожидания под солнцем будто выжали и иссушили ледяные мышцы, рассыпающиеся в мелкие бусинки, быстро тающие. Контейнер терял вес и самолёт начал крениться…

Качнуло. Данила схватился за кресло. Он вспомнил вдруг совершенно отчетливо: крик миллионов пингвинов, обезумевших тюленей и полярных птиц, когда тело скалистого берега затрещало, провалилось и двинулось под ногами Данилы и Петьки навстречу холодному океану, ныряя в него и вспенивая, взлетая под низкие облака, где тоже кричали и метались перья, глаза и крики… Крики! А со стороны ледяного откоса, уходящего своим вздутым парусом в снежный туман и небо, пофыркивая, как разбегающееся мохнатое чудище, неслась вниз, взрываясь и подпрыгивая, дробясь и раскалываясь, километровая стена отколовшейся ледниковой горы… Рядом с Петькой бежали и падали, спотыкаясь как дети, красноклювые пингвины и орали, оглядываясь на топчущих их. Рыжий тюлень толкал носом детеныша.

…Огромный ледяной скол обогнал всех, проехав по головам, оставляя медленно краснеющий след на бегущей массе, и утонул совершенно бесследно, то ли в воде, то ли в барахтающейся суете тел, голов, ласт, плачущей пары глаз одинокого в испуге и непонимании морского льва. Все это бурлило, дрожало, дышало одним рвущимся от натуги всхрипом, и падало. И опять поднималось и бежало. Ползло. Зло! Отплевываясь и хрипя. Умирая. Падая в океан. Холодный и родной. Спасительный. Родящий. Страшный. Принимающий живое и мертвое. Как сама жизнь принимает и тело, и душу. Качая тела усопших рядом с плывущими по воде чайками. Выталкивая на поверхность китовых детенышей, глотнуть неба и воздуха…

— Данил-и-ыла! — успел крикнуть Петька и обнялся, падая, с усатым тюленем в море. Данила продолжал бежать вслед за другом, но глыба под ногами предательски шевельнулась, поднимаясь полого вверх, будто питерский мост на родной Неве начали разводить. Берег наклонился, поехал вправо. И они — посыпались вправо… Тюлени, пингвины, камни и лёд… А за ними и на них сыпались снег, звуки, крики, перья, шорох, тишина.

…Лёд стал на место. И берег. И небо. И птичий базар, и тюлений пляж, и две рыбки, догоняющие друг друга в прозрачном водоплеске. И след пары ботинок на мокром песке. Песок застывал, смерзаясь. Зеленовато-травянистый мох на прибрежном камне был испачкан птичьим помётом, как кляксами белой извести. Из-под шапки тёк пот и слезил глаза. Данила тёр их дрожащей от усталости ладонью и долго смотрел на море, качающее живое и мёртвое, и на след на песке. Собственный. Других следов не было. Друга не было больше рядом. Кусок льда в ящике вспоминал Антарктиду одновременно с человеком в самолёте, будто у них была в этот момент одна общая память.

— Пассажиры приглашаются на выход, — сказала стюардесса.

— Счастливо вам! — напутствовал добродушный сосед.

«Не пропадем, Данька!», — прошептал Петруха, поддерживая.

«Пойдем», — мысленно успокоил себя Данила и поднялся навстречу другой жизни.

Москва встретила дождём. Шумом ревущих авиатурбин. Русским голосом авиаобъявлений и русским порядком, сразу заметив Данилу и выделяя его в категорию уязвимых:

— Гражданин! Вы почему по этой дорожке пошли?

— Это же зелёный коридор, — заулыбался бывший полярник.

— Зелёный коридор — это не для вас. Понятно? Вернитесь и идите, как нормальные люди.

— А тот, впереди пошёл.

— Это депутат.

— А как вы определили, что я нормальный, а то пошёл депутат?

— Умный? Давно на Родине был? Поговорить хочешь?

— Хочу, конечно, я с Антарктиды.

— Примороженный? Сейчас согреем.

— Уже не хочу.

Беду Данила чувствовал нутром, но теперь только не мог понять, откуда она: беда чувствовалась со всех сторон, как нарастающий снежный заряд. Милиционеры косилась на него и что-то говорили в свои радиостанции. Таможенник завел в кабинку и заставил раздеться. Выворачивая носки, Данила вспомнил, как провалился в полынью и переобувался на заснеженном льду, приплясывая от колючего холода, и радуясь, что легко отделался. Таможенник, когда отпускал его, имел вид недоуменно-расстроенный, будто перепутал собственные карманы.

Настоящая беда ждала в багажном отделении. Высокий, лобастый, рукастый таможенник в такой яркой форме с погонами, что было непонятно, как он умудряется вставать, наклоняться, щупать, смотреть, выворачивая голову, и не запачкать новенький китель, этот «рукастый от сохи, и в форме» спрашивает:

— Что там? — показывая на драгоценный институтский груз.

— Лёд.

— Вскрывать будем?

— Зачем?

— Затем, что взвешивание груза подтверждает только вес тары. Там что — лёд или воздух?

— Воздух?! — переспросил с ужасом, осознавая катастрофу. С этого момента он начал постепенно осознавать, что его возвращение не так благостно. «Танец не складывается, — как сказал бы его самолётный попутчик, — не поскользнись, герой…» Данила решил поиграть с таможней:

— Согласен. Там воздух.

— Антарктический?! — уточнил таможенник, явно издеваясь.

— Антарктический, — прошептал.

— Но пошлину будем брать, согласно веса, указанного в отправных документах. Понятно?

У молодого учёного поехала крыша, и он сам не понимал, откуда он знает такие слова:

— Пошлина?.. Почему так дорого?

— Приехали. Тебе объяснять, что ли? Потому что это Москва — самый дорогой город мира.

— А по-другому нельзя? — Даниле показалось, что этот вопрос произнёс Петруха, наблюдая и посмеиваясь где-то рядом — подсмотрщик.

— Можно. Имеем нарушение Правил международных перевозок: вместо задекларированного в документах груза «лёд антарктический» обнаружен другой груз. Контрабанда?! Статья…

— Это лёд! Геологический образец! Уникально ценная собственность!

— Уникально ценная? А где разрешение правительства страны на вывоз?

— Это из Антарктиды. Антарктида находится под защитой ООН.

— А санитарное разрешение где? Может быть этот лёд отравлен радиацией или антарктической малярией?!

— Малярией? Разве бывает антарктическая малярия?

— У нас всё бывает. Деньги есть?

— У меня?

— А у кого же ещё?

— Зачем?

— Платить! За вес! За отсутствие разрешения на вывоз, разрешения на ввоз, санитарного сертификата, сертификата происхождения груза… За контрабанду.

— Какую контрабанду?

— Несоответствие…

Точно, Петруха был где-то рядом и хохотал во всё горло, наблюдая за другом. И полнолицый с зубами — он тоже наблюдал и смеялся: «В Москве надо выжить, парниша!

Это тебе не на льду, не в зимовнике, не с пайком антарктическим — сам выкарабкивайся. Вас забыли на льдине? Цветочки! Ваша Академия лопнула? Цветочки! Столица вас не узнает и не принимает? Выплевывает назад? А ты ползи, ползи, прямо в зубки ей, пусть надкусит, попробует…» Данила посмотрел в глаза человеку в погонах и попробовал:

— Понял. Я всё понял. Сколько?

— Сейчас всё посчитаем. У тебя сколько в наличии?..

— На такси-то оставьте?

— Соображаешь, — похвалил рукастый. — На автобусе доедешь, бизнесмен хренов. Свои ящики с воздухом забирай сразу, иначе ещё и за хранение платить будешь, понятно?

— Как же я их заберу? У меня же денег нет.

— А здесь ни у кого денег нет. Москва! Здесь все только передают их из рук в руки. Чтобы не прилипали, ха-ха, — рассмеялся лобастый, снимая фуражку и вытирая пот со лба. — Устал я с тобой. Отсчитывай деньги и линяй…

…Попросил грузчиков приоткрыть ящик. Сделали. Он заглянул, но ничего не увидел. Ящик перевернули — потекла струйка водички и выпал кусочек льда. Антарктического. Данила взял его машинально и пошёл к выходу.

— Эй, парень! Ящик забирать будешь?