Николай Борисов – Михаил Тверской (страница 16)
«Обладание княжой властью в Великом Новгороде стало самостоятельным фактором в борьбе за и против великокняжеской власти, открывая господину Великому Новгороду широкие перспективы как влияния на эту борьбу, так и развития в её условиях своего “народоправства” путём закрепления за новгородцами вынужденных уступок со стороны княжеской власти» (102, 68).
Великий князь Владимирский мог использовать свои связи в Орде для запугивания новгородцев угрозой татарского нашествия. Так действовал, например, отец нашего героя Ярослав Ярославич Тверской в 1270 году. Вдобавок к своим собственным полкам он призвал для похода на Новгород ордынское войско. Опасаясь сражаться с ордынцами, новгородцы вступили на извилистую тропу дипломатии. Они привлекли на свою сторону Василия Костромского, младшего из сыновей Ярослава Всеволодовича.
Жизненный опыт ребёнка складывается из примеров поведения окружающих его взрослых в той или иной ситуации. Постепенно накапливаясь, этот опыт определяет поведение повзрослевшего человека. Так складывались и поведенческие стратегии князя Михаила Тверского.
Главным ориентиром для сына служит поведение отца. Судьба лишила Михаила этого маяка. Отсюда — особая роль матери и вообще «женского начала» в характере будущего святого. С возрастом к нему были приставлены воспитатели из круга ближних бояр. Вероятно, это были достойные и опытные в своём деле люди. Но отдавая им должное, Михаил всегда помнил о своём княжеском «гнезде». Там были его мерка, его идеал. Отыскивая образцы для подражания в тогдашнем княжеском сообществе, он неизбежно должен был внимательно присмотреться к двум незаурядным личностям — сводному брату Святославу и дяде по отцу Василию Костромскому.
Василий Ярославич Костромской, младший брат Александра Невского, — одна из самых оригинальных и загадочных фигур русской истории второй половины ХIII столетия. В год кончины Василия Михаилу Тверскому было всего пять лет. Но воспоминания об этом человеке, сохранявшиеся в анналах тверского двора, волновали его воображение и служили одним из нравственных ориентиров.
Герой всегда приходит неожиданно. До его внезапного и дерзкого выступления против старшего брата Ярослава Тверского в защиту новгородцев Василий Костромской слыл среди княжеской братии неудачником. Ему было уже за тридцать, но на его личном счету всё ещё не значилось ни громких подвигов, ни заслуживающих памяти деяний. В сообщении о его кончине (1276 год) летописец утверждает, что Василий был «незлобив и прощателен к согрешающим к нему» (17, 153). То есть он был добродушным и не помнил зла. Однако можно ли историку полагаться на этикетные похвалы некролога?
Но даже если Василий и вправду был «незлобив и прощателен», то это отнюдь не те качества, которые гарантируют правителю входной билет в историю. В обществе людей, привыкших даже мелкие имущественные споры решать судебным поединком («полем»), доброта и всепрощение могли вызвать лишь насмешку. Этой монетой современники и расплатились с Василием Костромским. Они дали добряку презрительное прозвище
Добродушный Василий Костромской, кажется, не был книгочеем и, во всяком случае, не завёл собственного летописания (94, 66). Видимо, его мало интересовали такие вещи, как историческая репутация и память потомков. В результате Кострома в нашей истории молчит, как немая на церковной паперти. А сам Василий за пренебрежительное отношение к летописям — тогдашним «средствам массовой информации» — получил от историков суровый приговор. «Кратковременное великое княжение Василия Ярославича (ум. 1276) — бледная страница в летописной традиции, ничем характерным не отмеченная, кроме новгородских дел» (102, 74).
В 1266 году Василий Костромской женился, а в 1270 году, словно проснувшись после долгого сна, в полный голос заявил о себе, решительно вмешавшись в тяжбу Ярослава Ярославича с новгородцами. Причины этого пробуждения могли быть самыми разными. Заметим, что вопрос о мотивах поступков исторических лиц — самый неприятный для историка. Столкнувшись с этим вопросом, он обычно ведёт себя так, как воспитанный человек, увидевший посреди тротуара след утренней прогулки собачки: либо осторожно обходит его, делая вид, что не замечает, либо произносит какую-нибудь обличительную тираду...
Итак, мы не знаем мотивов, по которым Василий Костромской, подобно позднему Даниилу Московскому, вдруг развернул бурную деятельность и стал привлекать к себе внимание летописцев. Но должность историка заставляет нас всё же высказаться на сей счёт...
Возможно, Василий услышал зов проснувшегося честолюбия. Князь спохватился, что уже достиг тридцатилетия — возраста, в котором Илья Муромец слез с печи и отправился совершать свои подвиги, — и почувствовал жажду деятельности. Эти внезапные приступы недовольства собой и своим положением случаются у людей незаурядных. Светоний рассказывает, как однажды Цезарь пережил нечто подобное, увидев в храме Геркулеса в Гадесе статую Александра Великого. «Он вздохнул, словно почувствовав отвращение к своей бездеятельности, — ведь он не совершил ещё ничего достопамятного, тогда как Александр в этом возрасте уже покорил мир, — и тотчас стал добиваться увольнения, чтобы затем в столице воспользоваться первым же случаем для более великих дел» (134, 9—10).
Нашему скромному герою, конечно, далеко и до Ильи Муромца, и тем более до Цезаря. Но жажда славы тускло мерцает в каждом из нас. Ветер судьбы может раздуть её слабый огонь в яркое пламя...
А может быть, открыв однажды наугад Священное Писание — таким способом спрашивал совета у Небес ещё его знаменитый тёзка Владимир (в крещении Василий) Мономах, — Василий Костромской словно в первый раз прочёл одну из заповедей блаженств: «Блаженны миротворцы...» И будучи человеком глубоко религиозным, воспринял её как императив поведения.
А может быть, этот добрый человек был растроган слезами своих новгородских родственников по линии матери, умолявших его вмешаться и предотвратить затеянный Ярославом Ярославичем Тверским поход татарского войска на Новгород...
Как бы там ни было, но Василий широким шагом выходит из безвестности. Вместе с новгородскими послами он отправился в Орду с жалобой на старшего брата. Там они убедили хана Менгу-Тимура (1266—1280) в незаконности действий Ярослава в Новгороде.
Любой успех в Орде отливал серебром. Вероятно, в дело пошли придворные связи и тяжёлые кошельки новгородских купцов. Благосклонно прислушавшись к этим аргументам, хан приказал вернуть с полпути уже отправленное на помощь Ярославу татарское войско. Кажется, это был единственный случай подобного рода. Орда не любила менять свои решения, считая такие перемены признаком слабости.
Подробности этой удивительной истории столь же неизвестны, сколь и мотивы поведения Василия Костромского. Но так или иначе, а затея Ярослава Тверского провалилась. Трагедия века — погром Великого Новгорода татарами — не состоялась. Сказочный
Василию Костромскому, кажется, понравилось быть на виду и совершать смелые поступки. Взойдя на великое княжение Владимирское после кончины Ярослава Ярославича Тверского (1272), он потребовал от новгородской знати восстановить те привилегии и доходные статьи княжеской власти, которые были отменены при Ярославе:
«Князь великий Василий, сед на великое княжение, посла в Новгород наместники своя и повеле грамоты брата своего Ярослава отринута, рекий (сказав. —
Видимо, Василий полагал, что новгородцы в неоплатном долгу перед ним за ордынское дело. Но старая истина гласит: «Оказанная услуга не стоит ни гроша».
Новгородцы отказались исполнить требования своего вчерашнего благодетеля и, порвав с ним всякие отношения, пригласили на княжение его племянника Дмитрия Переяславского. Тот согласился и поехал в Новгород. Узнав об этом, оскорблённый Василий послал в погоню за племянником своего воеводу Семена, а сам, бряцая оружием, двинулся из Владимира к столице своего соперника — Переяславлю (17, 151).