Николай Борисов – Михаил Тверской (страница 18)
Борьба за великое княжение Владимирское отражалась и на смене действующих лиц на политической сцене Новгорода. На Волхове в 1272 году произошла смена посадников: вместо сторонника князя Дмитрия посадника Павши Онаньинича к власти пришёл Михаил Мишинич. Однако правил он недолго и в том же году уступил место Павше, который съездил к новому великому князю Василию Ярославичу в Кострому и сумел наладить с ним добрые отношения.
Трезвый расчёт подсказал новгородцам окончательное решение спора о князьях. Признание новгородским князем Василия Костромского сулило больше политических выгод. Ещё недавно тепло встречавшие Дмитрия Переяславского на Волхове «золотые пояса» теперь холодно отказались от его услуг и предложили князю убраться восвояси.
Но сына Александра Невского трудно было удивить политическим цинизмом. Он уходил, чтобы вернуться. Уже достаточно опытный политик, Дмитрий простился с новгородцами «со слезами на глазах». Хлопать дверью или сжигать мосты в тонкой политической игре всегда было дурным тоном.
«И съступися Дмитрии стола волею и поиде прочь с любовью» (5, 322).
Он уехал в свой родной Переяславль. Там его утешением стала Псалтирь — вечная спутница проигравших. Рассеянно поглядывая из оконца своего терема на позолоченные низким вечерним солнцем просторы Плещеева озера, Дмитрий слушал мудрые наставления царя Давида. «Блажен человек, которого вразумляешь Ты, Господи, и наставляешь законом Твоим, чтобы дать ему покой в бедственные дни, доколе нечестивому выроется яма!» (Пс. 93: 12). Князь слушал, повторял, мысленно соглашался... и с нетерпением ждал нового поворота колеса фортуны.
Осенью 1273 года умер глава новгородского боярского правительства архиепископ Далмат, а зимой скончался и посадник Павша.
По случаю столь важных перемен князь Василий Костромской лично приехал в Новгород. Вероятно, при его прямом участии новым посадником стал Михаил Мишинич, а кандидатом на архиепископскую кафедру назван был духовник умершего владыки Климент. Для утверждения на кафедре тот отправился к митрополиту Кириллу в Киев. Вся эта эпопея завершилась лишь 2 августа 1276 года, когда новый владыка был торжественно возведён на кафедру в новгородском Софийском соборе.
В январе 1277 года в возрасте тридцати пяти лет Василий Ярославич Костромской скончался. В качестве великого князя Владимирского (1272—1276) он отличился терпением и осторожностью. Благодаря этим качествам Василий спокойно провёл последние отведённые ему судьбой годы (147, 264).
За благоволение Орды князьям приходилось платить горьким унижением в ханской ставке. Впрочем, некоторые чувствовали себя в Орде как рыба в воде. Но такие перерождения удавались не каждому. Думается, что для Василия Костромского Орда была «горькой чашей», испить которую он был принуждён обстоятельствами. Об одной из таких поездок источники сохранили относительно подробный рассказ. В 1275 году Василий, как обычно, отправился к ханскому двору для доставки очередного ордынского «выхода» — дани с русских земель. Это была его прямая обязанность как великого князя Владимирского. Однако на этот раз в Орде Василия ожидали серьёзные неприятности. Подробности этого вояжа сообщает в своей «Истории Российской» историк середины XVIII столетия В. Н. Татищев:
«Князь великий Василей поиде во Орду к хану. Егда прииде князь великий во Орду и принесе дань урочную со всея земли по полугривне с сохи, а в сохе числиша 2 мужи работнии, и дары многи, и выход особ, и хан прият его с честию, но рече: “Ясак мал есть, а люди многи в земли твоей. Почто не от всех даеши?” Князь же великий отьимаяся числом баскаков прежних. И хан повеле послати новы численники во всю землю Рускую с великими грады, да не утаят люди» (129, 51).
Анализ этого известия на фоне других отрывочных данных о финансовой системе и величине налогов в ту эпоху позволяет утверждать, что «“ордынская дань” в размере одного или двух рублей в год — это настоящий грабёж, практически не оставлявший населению деревень и городов возможностей не только для расширения производства, но и для обычной жизни» (78, 85).
Хан Менгу-Тимур не бросал слов на ветер. Летописи не сохранили приведённый Татищевым разговор хана с великим князем Василием Костромским, но подтверждают сам факт второй переписи в 1275 году (17, 152).
У Василия Костромского не осталось мужского потомства. (Возможно, именно бездетность позволяла тем князьям, которых судьба отметила этой горестной печатью, быть умереннее в своих притязаниях).
Разделив судьбу многих выморочных владений, Костромское княжество вошло в состав великого княжения Владимирского. Несколько лет спустя князья договорились возродить Костромское княжество и отдать его сыну великого князя Дмитрия Переяславского Ивану. Статус этого пожалования остался неясен. Иван скоро умер, также бездетным, и унёс с собой в могилу эту маленькую тайну. Позднее Костромой некоторое время правил сын Даниила Московского Борис. Статус его пребывания в Костроме также неизвестен.
Таким образом, Василий Квашня был первым и последним полновластным князем тускло мерцающего в глубине XIII столетия Костромского княжества. Не оставив наследников, он сошёл в тёмные подвалы отечественной истории. Памятью о нём осталась лишь его любимая икона Фёдоровской Божьей Матери, которую ещё и в мои времена можно было увидеть в церкви Воскресения на Дебре в Костроме...
Старый поклонник Костромы, я позволю себе немного задержаться на этом сюжете. Воспоминания уносят меня в «застойные 70-е». Золотое кольцо России с его наскоро отреставрированными достопримечательностями и спартанскими гостиницами призвано было утолить столь свойственное русским людям стремление к неведомым берегам. Профсоюзы, «школа коммунизма», щедрой рукой оплачивали культурно-просветительные мероприятия. И среди них едва ли не самое любимое — автобусные экскурсии в старые русские города. В дороге каждый находил себе занятие по душе. Интеллигенция, «инженерно-технические работники», сонно внимали краеведческой чепухе, которую заученно нёс в охрипший микрофон экскурсовод. А на задних сиденьях рабочий класс уже позвякивал стаканами и начинал бессмертную песнь про парней на улицах Саратова...
Но Кострома... Да, Кострома с её кустодиевскими торговыми рядами, ветхими деревянными особняками на веером расходящихся тихих улицах, широкими плёсами Волги и, конечно, — вознесённой над береговым обрывом гостиницей «Русь»... Эта Кострома была моей любимой экскурсией...
Среди многочисленных достопримечательностей Костромы Фёдоровская икона занимала особое место. Говорили, что это единственная чудотворная икона, оставшаяся в действующем храме. Уже самый храм, в котором поместили после долгих мытарств знаменитую икону, — церковь Воскресения на Дебре — вызывал уважение своей трёхсотлетней древностью и какой-то особой пряничной красотой. Спустившись по косогору вдоль узкого переулка, я приходил вечерами сюда, чтобы подышать старинными запахами, полюбоваться отблесками свечей на серебре и золоте окладов, погрузиться в радостный мир православного богослужения.
В сумраке низких папертей, с трёх сторон окружающих храм, теплились одинокие лампадки. В их трепетном свете можно было рассмотреть всевозможную церковную утварь, снесённую сюда из разорённых костромских церквей. А со стен смотрели темноликие святые и грозные ангелы Апокалипсиса.
Храм был практически двухэтажным. Снизу на паперть вела широкая лестница, на ступенях которой штатные нищие настойчиво взывали к сочувствию посетителей. А в самом храме словно забытые каким-то давним веком старушки дребезжащими голосами тянули акафист.
«Фёдоровская» помещалась под вызолоченной сенью на почётном месте справа, близ иконостаса. Обычно здесь стояла очередь желающих приложиться к святыне. Время покрыло знаменитую икону непроницаемой чернотой. И лишь силуэт Богородицы с младенцем, словно вырезанный из тьмы позолоченным окладом, сохранял свои благородные очертания. В этом сочетании сверкающего золотом оклада и глубокой, ночной черноты самой иконы было нечто древнее и грозное...
Реставраторы уверяют, что «Фёдоровская» — точнее, её лицевая сторона, ибо на обороте хорошо сохранился образ Параскевы Пятницы, — необратимо почернела и уже пропала как памятник живописи. Возможно, и так. Но как средоточие бесчисленного множества молитвенных обращений древняя икона в своей бездонной черноте хранит неведомую науке энергию веры...
Всякая чудотворная икона живёт происходящими от неё чудесами. Обычно это исцеления и «прощения» больных и увечных людей. Чудесная сила Фёдоровской иконы совершила чудо иного масштаба. Рассказывали, будто однажды большой татарский отряд, захвативший Ярославль, приближался к Костроме. Помолившись перед иконой Фёдоровской Божьей Матери, князь Василий вышел навстречу врагам и нанёс им полное поражение. Пленники, которых татары гнали в Орду, получили свободу, а награбленное добро стало достоянием победителей. «Озеро, при котором произошла битва, как и селение при этом озере, в память заступничества Богоматери и по сие время называется Святым», — писал А. В. Экземплярский в конце XIX века (147, 264). Там монахи соседнего Ипатьевского монастыря воздвигли белую часовню, напоминающую об этом легендарном сражении.