Николай Бораненков – Брянские зорянки (страница 6)
Анпилог Гурьянович обернулся к своему ученику, похлопал в ладоши и направился в зал. Председатель посовещался с членами ученого совета, встал и вопрошающими глазами глянул в гудящий зал.
— У кого, товарищи, есть вопросы, возражения, замечания, протесты?
На дальней задней скамейке взметнулась чья-то рука, зажавшая заячью шапку.
— Я объявляю протест!
— Прошу вас сюда, к столу, — позвал председатель.
— Сей момент, только кожух сниму.
Разглаживая на ходу взлохмаченную бороду и одергивая под бечевой рубаху, к сцене подошел лет семидесяти старик с тонкой жилистой шеей и вздернутым маленьким носом, похожим на морковку.
— Ваша фамилия, гражданин? — обратился председатель.
— Кузьков Митрий. Сторож совхозной бахчи.
— Очень приятно. Что у вас? Какой протест?
Дед потоптался на месте, чего-то не решаясь сказать, помял бороду:
— Мне отседа речь держать аль на трибун?
— На трибуну!
— На трибуну, дед! — зашумела молодежь.
Старик занял место докладчика, отпил из стакана глоток воды и, обращаясь к сидящим за столом, заговорил:
— Я, граждане ученые, ешо сызмальства питаю к вам дюже особливое почтение. Об этом все селяне скажут, брехать не могу. А вот с ентим ученым, что про ехемеру нам рассказывал, и с тем старичком, что дюже сладко тут канарейкою пел, у меня приключился конфликт. Обокрали оны меня, старика. Всю мою ету самую приретею загребли.
В зале раздался хохот, кто-то громко крикнул:
— Шпарь, дед! Протестуй!
— Тихо, граждане! Тихо, — поднял руку Кузьков. — Все чинно, по порядку объясню. Ту вико-овсяную смесь я с бабкою открыл. Ешшо когда я в бедняках ходил. Верьте слову. Не даст сбрехать народ. Земельки у меня тады был шмат один, и тот дрянной. Посеешь вику — не растет, а с овса проку, как с беса оброку. И вот мы стали думать, прорабатывать этот вико-овсяной експеримент. Колб и препарации у нас, знамо, не было. Мы до той учености с бабкой не дошли. А просто высыпали все в кадушку, размешали скалкой и посеяли. А потом, будь он неладен, всю зиму решетом одну мону от другой отсевали. Каюсь, граждане. Не думал я, что, сидя над кадушкою, сим делаю открытие. Ешшо прадед мой ту смесь по злой нужде практиковал. Ан вышло, что мы с бабкою открытие внесли.
— Кончайте, гражданин Кузьков, — прервал председатель. — Ближе к делу.
— Поспешаю, милок. Поспешаю. Только ради бога не дюже торопи меня. Он-то, тот ученый, мыслю свою пять лет сбирал да на бумагу заносил. А я, как говорят, с налету. С порогу на трибун.
Дед взглянул на секретаря парткома, сидевшего в первом ряду. Тот, ухватясь за живот, раскачивался от смеха. Это ободрило Митрия, и он с новой силой продолжал:
— Также заявляю всему люду, что и открытие насчет травы наше с бабкою. Я, граждане ученые, на этой вашей ехемере, траве, стало быть, болезнь себе нажил. Острую гастриту, и по причине той чуть жизни не лишился. А было это вот каким макаром. Как-то в газете «Беднота» прочел я длинную статейку про траву, канареешник этот самый. Дюже там было красиво про нее расписано. И про пагубство сорняков, и про стойкость в суховеи, и про облагораживание земли, и про медовый запах. Ну, прочел я и возгорелся раздобыть этой исцелительной травы. С трудом дождался весны, взвалил мешок с ярицей на телегу и в город на траву менять. Ну, скоро ли там, шатко, а поменял. Еще, помню, на четвертинку выгадал. Сразу вроде как бы пользу ощутил. Ну, привез эту химеру на полоску и поскорей, чтоб бабка не увидела, шугнул по пахоте. Проходит время, и что ж… Не даст бог сбрехать, такая травища вымахала, что шапка с головы летит. Хожу я, любуюсь ею, ароматы там всякие нюхаю, я у самого на душе кошки скребут. Жатва близится. Бабка все чаще про пироги из нового помола поговаривает. Собирается ярицу жать. А на полоске вместо ярицы — канареешник, химера растеть. Что делать? Стал я старуху обхаживать, так и сяк от греха отводить. Не поспела-де твоя ярица, мать. Да и что с нее проку. Не в моде, мол, ноне пироги с нее. Ну, брехал я, брехал, а ответ все же надоть держать. Прибыла старуха на делянку, глянула и остолбенела как есть. «Так вот на какую химеру ты мне намекал? А ну-ка дай сказ, куда ярицу дел? Пропил, черт старый? Прокутил?» Я Христом-богом молюсь, про благородство земли ей гутарю, про запахи, цветочки. Но где там. «Ах, хрыч! — кричит. — Травой меня вздумал кормить! Цветочками!» Налетела сзади и так тюкнула по затылку, что и по сей день шишак на голове имею.
Дед наклонил голову, ткнул пальцем в проплешину в заключил:
— Так что открытия мои с подлинным доказаны, граждане ученые. Какой за это титул мне положен, доктора вико-овсяных или травяных там наук, на вашей совести то дело. А только степень свою я вам не уступлю.
— Мать честная! — всплеснула руками пожилая женщина. — На кой ляд тебе, дед, на старости эти степени?
— А ты, Дарья, помолчи, — вспыхнул дед. — Не твоего ума то дело. Так кто я? Дед Кузьков с бахчи, я только. А то я доктор по хемере буду. Почет тебе и уважение, И опять же за степень эту деньгу дають. Копейка будет лишняя.
— Гражданин, кончайте. Никаких степеней вам не положено, — строго прервал председатель.
— Как это так не положено? Я целый год експеримент на животе держал, а степеня все вам?
— Это шантаж! — вскочил, размахивая руками, диссертант. — У вас нет под ногами никакой научной почвы!
— Ах, язви тебя! — воскликнул дед. — Это у кого нет почвы? Да я же, забодай тебя, сросся с нею. Душой с землей живу. А вот у тебя не токмо крепкой почвы, а глины нету под ногами. Тебя в болото ехемера завела.
Он сошел со сцены и уже из зала крикнул:
— Нахлебник окаянный! На канареешник тебя бы посадить.
Караси в сметане
Сват есть сват. И угощают его, всем понятно, не хлебом единым…
Председатель колхоза «Зеленые липки» Фома Иванович Перепелкин накрыл стол в честь приезда своего свата — председателя соседнего колхоза Игната Кузьмича, с которым мечтал породниться, — весьма нескупо. Тут были и холодец говяжий, и жареный гусь с антоновкой, и рыжики, и пироги с капустой.
Фома Иванович, одетый по-праздничному в серую с черной горошиной рубашку, подкрутив на палец прокуренные желтые усы, то и дело подсовывал свату кушанья и возбужденно теребил:
— Ешь, сваток! Ешь. Сальца вот попробуй, гусочка с хренком отведай. Нынче есть чем угостить. Год от году богатеем.
Сват Игнат молча кивал головой, охотно соглашался, но ел почему-то мало. Подцепит на вилку соленый рыжик и сидит, все больше слушает.
— Может, еще чего-нибудь сготовить? — забеспокоился Фома Иванович.
— Нет, спасибо. Не стоит беспокоиться. Вот разве кашки гречневой. Со шкваркой.
— Гречневой? Так это мы сейчас. В один момент.
Фома Иванович вылез из-за стола и прошел на кухню к жене, которая пекла пшеничные блины на коровьем масле.
— Дунюшка. Роднуша, — ласково обняв супругу, обратился он. — Сготовь-ка горшочек кашки. Гречневой. Для свата.
— Гречневой? Ты что? У нас же нет ни крупинки.
Фома Иванович не растерялся. Он сказал жене, чтоб посидела со сватом, а сам, схватив пиджак и кепку, пустился на рысях в магазин сельпо.
— Нюсенька! Цветик. Выручай, — взмолился Перепелкин, обращаясь к молоденькой продавщице. — Гречки. Хоть один совочек.
Девушка посмотрела из-за прилавка такими удивленными глазами, что Фома Иванович опешил и, не сказав ни слова, круто повернул назад.
Вломившись в колхозный амбар, он еще с порога крикнул кладовщику:
— Гей, Митрич! Есть у нас в сусеках гречка?
— Откель же быть ей? — проворчал из закрома кладовщик. — Который год не сеем.
Фома Иванович поскреб за ухом, натянул на нос кепку и побрел домой, бормоча и чертыхаясь:
— Экий привередник! И взбредет же в голову такое. Каши ему подай. Гречневой… со шкваркой. А где ее взять, эту чертову кашу? Ни в складе, ни в сельпо. И дернула же меня нелегкая вместо гречки овес посеять. А от него, окаянного, на песке ни семян, ни соломы. А какая гречка там росла! Высокая, кустистая. А каша была из нее! Ах, что за вкусная каша!
Председатель проглотил набежавшую слюну и, отдав себя во власть сладких воспоминаний, продолжал:
— А блины! Наши знаменитые гречневые блины! Сплошной мед. Аромат. Объедение. Да если макать их в масле, сметане… Однако ж, черт возьми, чего это я размечтался? Гречки-то нет. А сват сидит, ждет. Что ж мне с ним делать? Как же его отвлечь от злосчастной каши?
Не придумав ничего путного, Фома Иванович решил взять грех на душу и честно сознаться. Но, к счастью, сват Игнат уже спал, и вопрос о гречневой каше сам собою отпал.
Раздевшись у порога, Фома Иванович на цыпочках прошел на кухню, залез на печку и, довольный благополучным исходом дела, безмятежно уснул. Но и во сне ему грезилась гречиха. Он бегал по старым колхозным полям, где ее когда-то сеяли, искал запропавшую пасеку, чтобы угостить свата медом, но всюду, как назло, был тощий, рыжий овес.
Утром Фома Иванович проснулся с больной головой и красным от стыда лицом. Чтобы как-то загладить вину, он поставил на стол сразу две разные каши: пшенную, овсяную, и ячневый кисель. Однако сват опять поводил носом и, как бы между прочим, сказал:
— Говорят, что карась в сметане хорош. Да и налимчик тоже.
Фома Иванович хотел было сию минуту пообещать Игнату Кузьмичу и карасей и налимов в сметане. Но, вспомнив, что озеро утекло три года назад и заросло кустами, вовремя прикусил язык и поспешил перевести разговор на другую тему: