Николай Бораненков – Брянские зорянки (страница 4)
— Был и в районном, — вздохнул парень. — Но мне там за срыв людей с уборки так всыпали, что я бежал, как стреляный заяц.
Амос Макарович взволнованно зашагал по комнате:
— Безобразие! Возмутительнейший архаизм. Грубейшая недооценка гриба на современном этане. И как только людям не стыдно после этого идти в магазин за грибами! А ведь пойдут же. Срази меня гром — пойдут! И не только пойдут, а еще шум поднимут, жалобную книгу потребуют. Почему у вас нет рыжиков да на каком основания отсутствуют опята? Да куда, мол, смотрит эта разнесчастная «Главсыроежка»? А стоит только «Главсыроежке» заикнуться насчет вербовки грибоваров и грибозаготагентов, так все сразу в кусты: «Мы не можем». А раз вы не можете, то и на товарища Тетеркина не надейтесь. Он вам с лукошком в лес не пойдет. Ему должностная конфигурация не позволяет.
— Зачем же вам? — сочувственно вздохнул вербовщик. — В крайнем случае можно вооружить лукошками нашего брата.
— Какого брата? — насторожился Тетеркин.
— Да самого обыкновенного. Собрать всех ваших помов, замов, сторожей, грибагентов, дать им по лукошку — и через три дня годовой план заготовок будет выполнен на двести процентов.
— Ты мне антимонию не разводи! — обрубил Тетеркин. — Думай лучше о том, как заполнить клеточки в штате. А их у меня немало. Двадцать три категории в воздухе повисло. Сорок пять клеточек пустует в штате. И если мы их до нового сокращения не заполним, их зарубят как пить дать.
— Чем же я их заполню, Амос Макарович? Не пойдешь же на дорогу останавливать каждого встречного-поперечного.
— На дорогу, говоришь? Батенька! Голубчик мой! — воскликнул радостно директор. — Это же восхитительная идея! Это же чудеснейшая мысль! И как только раньше мы не додумались! Вот шляпы-то антикварные, вот куры моченые! Который день икру мечем, за каждым хромоногим калекой гоняемся, а у самих под боком неистощимый людской родник, целая золотая жила! Только подойди к ней, протяни руку — и будет тебе целый батальон агентов и грибоваров.
— Не понимаю, — пожал плечами вербовщик. — О какой золотой жиле вы говорите?
— И понимать не надо. Подмазывай пятки и дуй на железную дорогу.
— Зачем, Амос Макарович?
— Ах, батюшки! — хлопнул рукой по груди Тетеркин. — Ну неужели ты не читаешь прессу? Ведь там на весь мир объявлено об очередном увольнении военнослужащих в запас.
— И не только объявлено, — вставил вербовщик. — В поездах уже едет много солдат и сержантов.
— Вот именно! По дорогам едут люди с золотыми руками, и наш долг дать им достойную работу. Короче говоря, мотай на «золотую жилу» и действуй. Вербуй в «Главсыроежку».
— Слушаюсь, Амос Макарович! Условия вербовки прежние?
— Да, да. Прогрессивная зарплата плюс лес, грибное питание, водоплавающая дичь и многие прочие дары природы.
— Ясно. Разрешите действовать?
— Действуйте, дерзайте, черпайте, дорогой товарищ! Ни рыжика вам, ни сыроежки! Встречаю вас с первой партией грибоваров.
Вербовщик послушно щелкнул каблуками и, подхватив портфель под мышку, двинулся на «золотую жилу». А Амос Макарович тут же вызвал в кабинет машинистку, принялся диктовать приветственную речь к прибывающим грибоварам.
Заложив руки за спину, он слоновьей походкой шагал по ковровой дорожке и диктовал:
— Дорогие товарищи! Современное грибоварение уходит своими корнями глубоко в мезозой. Еще на заре новой еры пищевой гриб привлекал внимание нашего дикого предка. Но этот предок собирал гриб в кузовки, лукошки и совершенно не имел понятия о механизированном грибопроизводстве. Теперь же мы имеем целые грибные конторы и главки. Возьмем, например, нашу «Главсыроежку». Это мощное, технически оснащенное предприятие, которое имеет двадцать пять техноруков и десять технических секретарей. К тому же плюс одиннадцать курьеров и двадцать семь бухгалтеров.
Амос Макарович почесал нос и продолжал:
— Наша славная «Главсыроежка» гремела и гремит на всем протяжении своего десятилетнего существования. За это время она заготовила и засолила… Да, засолила… А что, собственно, она засолила? Поставьте пока точки. Ее грибоваренная продукция широко проникает… Да, проникает… А куда, собственно, она проникает? После уточним, поставьте пока точки или просто слова «далеко проникает». Но будем надеяться, что с вашим приездом продукция «Главсыроежки» проникнет еще глубже и дальше. За дело, товарищи! За большой засол рыжиков, маслят, сыроежек! Ура! Ура!
Всю следующую неделю Амос Макарович решал вопрос о дверопрорубании и столорасширении. Под его личным руководством служащие «Главсыроежки» перетаскивали из кабинета в кабинет канцелярскую мебель, прорубали дополнительные двери, создавали стратегические запасы чернил.
Наконец настал день прибытия поезда дальнего следования. На привокзальной площади собрались машины разных цветов и марок. Но грузовик Амоса Макаровича был виден издалека. Над зеленым кузовом алел огромный транспарант с надписью: «Новому боевому пополнению грибоваров пламенный привет от тружеников «Главсыроежки»!»
Под транспарантом в белом костюме, сером галстуке и фетровой шляпе стоял сам товарищ Тетеркин. Его то и дело окликали прохожие, приветствовали сослуживцы. Но для Амоса Макаровича, казалось, померк весь свет. В эти минуты его взор был прикован к прибывающему экспрессу. «Сколько их там? Хватит ли для всех столов и стульев?» — тревожно думал он, почесывая затылок.
Но вот поезд остановился. Проводники распахнули двери вагонов, и на перрон высыпали стройные, загорелые юноши в военной форме. Среди них бодро шагал в черном сюртуке вербовщик Федя Сачков.
У директора от радости перехватило дыхание. По всему телу разлился приятный озноб. Сильным рывком он сдернул с головы шляпу и радостно закричал:
— Сюда! Сюда, товарищи! Добро пожаловать в «Главсыроежку»! Сколько вас там?
— Так что ни одного, — доложил Сачков и протянул Амосу Макаровичу пачку чистых вербовочных бланков.
— Ты что? — побагровел Тетеркин. — А эти куда? В какую контору?
— Не в контору, Амос Макарович, а в Сибирь, на Дальний Восток, на новостройки пятилетки. — И, помолчав, добавил: — А вслед за ними разрешите отчалить и мне.
Корень жизни
Одетый в парадный мундир, при всех орденах и медалях, старшина милиции Степан Гайкин вошел в кабинет и весело спросил у сержанта милиции Грицко:
— Ну, как у нас делишки?
— В полном порядочке, товарищ старшина, — ответил Грицко. — В десятом отделении милиции, можно сказать, полный штиль. Все улицы и тротуары подметены, подчищены и дождиком опрысканы. Везде все чинно и солидно, нарушений никаких не видно.
— А что это значит с милиционерской точки зрения?
— Это значит, что все граждане у нас строго соблюдают правила социалистического общежития.
— Правильно, товарищ Грицко! Верно! Это не что иное, как… — старшина Гайкин повертел рукой в воздухе, пытаясь найти подходящее выражение. — Ну, словом, ростки нового, о которых недавно говорил докладчик. А раз так, то и пиши об этом в рапорте о сдаче дежурства. Так и пиши: в десятом отделении милиции за истекшие сутки никаких происшествий не случилось, что является свидетельством…
В этот час дверь тихо скрипнула и через порог комнаты переступила седая старушка. По ее морщинистым щекам дробинами катились слезы.
Сержант Грицко вопросительно посмотрел на старшину, старшина — на сержанта, и застыли в оцепенении. «Неужто происшествие?»
— Прошу присесть, мамаша. Что у вас случилось? — прервал тягостное молчание старшина.
— Несчастье, голубчик, несчастье, — утирая синей батистовой косынкой красные от слез глаза, прошамкала старушка. — Пропажа у меня, сынок, пропажа. Пропал с раннего утра!
— Не понимаю… У вас, мамаша, что пропало — внучка или внук?
— Нет, голубчик, нет. Внуки давно разлетелись кто куда. Кто на север, кто на юг. И осталась я со старым. Он-то и пропал где-то.
— Пропал старик, то есть ваш супруг? — уточнил старшина, и правый ус его начал приподниматься, что означало явное удивление.
— Пропал, голубчик мой, пропал. Утром еще рано-ранехонько пошел за корнем жизни в ближайшую аптеку, сказал, что вернется через час, и словно в воду канул дед. Уж не попал ли под машину? Хилый он у меня. На каплях да боржомах только и держу.
— Тта-ак, — сказал старшина, барабаня пальцами по столу, — так-так-с. Ну, а как звать напашу?
— Кузьма Кузьмич Дубков, сынок.
— Год рождения и рельефные приметы?..
— Приметный, а как же. С детства он приметный. Кучерявый был в парнях. Лучше его кудрей во всей округе было не сыскать. На соседней улице у нас жила одна…
— А сейчас, сейчас, какие у него выразительные приметы? — перебил старшина.
— И сейчас он тоже, касатик, приметный. Чуба, правда, нет уже, зато борода… Белая, широкая. Ходит мой Кузьмич в сером костюме с коричневой строчкой, а на груди медаль за эту самую…
— «За трудовую доблесть», что ли?
— Вот-вот, сынок, за доблесть, за геройскую. А год рождения не припомню, милый. Кажись, восьмидесятый миновал.
— Профессия какая у него, мамаша? — продолжал расспрашивать старшина, записывая данные в блокнот.
— Батюшки! — всплеснула руками старушка. — Да разве вы не знаете? Каменщик он, касатик, каменщик. Все дома на этой улице он и возводил.
— А сейчас чем занимается Кузьма Кузьмич?
— Как чем? Да ничем. Сейчас он на полном государственном обеспечении, сынок. В прошлый год лечился в Кислых Водах, а ноне посылали на боржом. Сам министр прислал путевку и сказал: «Лечись, Кузьма Кузьмич, и отдыхай».