Николай Болошнев – Поезд на Правдинск идет без остановок (страница 51)

Он быстро дошел до своей комнаты и юркнул внутрь. Как только за спиной раздался щелчок замка, его охватила эйфория, какая бывает у детей, удачно стащивших из буфета пару конфет. Идеальное преступление без свидетелей! Чрезвычайно довольный собой, Петр завалился в кровать и тут же заснул.

В ту ночь ему снился странный сон: взволнованное море, и он, абсолютно голый, низко парит над ним, словно чайка, высматривающая рыбу. Вдруг он стал резко падать. Волны все приближались, короткий хлесткий всплеск – и вот он уже окружен темной синевой. На удивление, под водой оказалось теплее, чем снаружи, к тому же совсем не ощущалась качка. Петру не приходилось двигаться, чтобы оставаться на месте, он просто висел в синей толще, как погруженный в формальдегид эмбрион. Ничего не происходило – ни движения, ни звука, ни даже игры света на поверхности. Казалось, серое небо срослось с морем в один слоеный пирог.

Петр успел немного заскучать, когда ему в бок ткнулось что-то скользкое и холодное, похожее на смазанный гелем излучатель УЗИ. Он обернулся и едва не столкнулся с морским животным, отдаленно напоминавшим дельфина, но при этом значительно крупнее, с изогнутым книзу хвостом и длинным носом. Почему-то Петр его не испугался и даже не особенно удивился встрече. Наоборот, он не мог отделаться от ощущения, что этот странный зверь ему знаком. Дельфин смотрел ему прямо в глаза и будто пытался что-то сказать. В мыслях Петра царила шумная путаница, похожая на радиопомехи. Передаваемый сигнал никак не хотел оформляться в слова, но он ощутил общий посыл сообщения: зверь явно был встревожен и хотел его о чем-то предупредить. Петра охватил приступ внезапного беспокойства, он заворочался, застонал и, весь мокрый, проснулся в своей каюте посреди полярной ночи. Когда под завывание ветра за окном он уснул вновь, ему приснился уже другой сон, гораздо менее сюжетный и тревожный.

После Нового года Петр погрузился в работу над текстом. Вернее, активно пытался это сделать. День он проводил в лаборатории или беседах с Тамарой Павловной и Глебом Мэлсовичем, а после ужина до поздней ночи сидел за ноутбуком, стараясь выдавить из себя хоть слово. Он, конечно, и раньше сталкивался со словесной засухой, да и в целом начинать новый текст всегда было непросто, но у него всегда получалось как-то себя пересилить и начать писать. Обычно он печатал любую ерунду, которая приходила в голову. Потом текст целиком шел в корзину, но он помогал набрать темп и настроиться на нужную волну. В этот раз он пытался действовать по схожей схеме, однако сотни слов белиберды набирались и стирались, а ничего путного в голову так и не приходило.

Сказывалась расплывчатость самого задания – написать новую историю загадочного артефакта, да еще и так, чтобы он нес пользу России, – но дело было не только в этом. Яйцо странным образом овладело всеми мыслями Петра, он засыпал и просыпался, размышляя о нем, думал о яйце за обедом и даже во время дружеской болтовни с Аяной. Когда дело доходило до текста, он просто не мог абстрагироваться от артефакта и взглянуть на него со стороны. Любые слова, которые он находил, казались ничтожными по сравнению со значимостью предмета описания. Казалось, что нужно начинать едва ли не с первых дней человечества, но, с другой стороны, что, если этот загадочный камень старше нашей ойкумены? Может ли хотя бы Земля вместить его величие, не говоря уже об отдельной стране?

Чтобы как-то переключиться, Петр старался максимально погрузиться в историю экспедиции и атмосферу архипелага. Когда переменился ветер и стихла метель, он стал ходить с Аяной гулять на суровый каменистый берег. Благо, как оказалось, от станции до моря было рукой подать – метров пятьсот, не более. Петр выезжал с механиком на снегоходах проверить дальнюю радиовышку и даже уговорил Тамару Павловну организовать внеочередной выезд на остров Галля на эмчеэсовском судне на воздушной подушке.

Но ни росший как снежный ком объем информации, ни созерцание суровых арктических пейзажей не помогали. Прошло уже восемь дней с прибытия Петра на острова, а у него до сих пор не было готово ни одного внятного абзаца. Он даже обратился к идеям русского космизма, провозгласив яйцо символом грядущего всеобщего воскрешения, но потом бросил эту идею как совсем уж завиральную.

С каждым днем Петр все отчетливее осознавал, что поставленная Арцыбашевым задача ему не по зубам. Даже если бы у него в распоряжении было полгода, не факт, что он придумал бы что-то вразумительное. Значит, придется вернуть чиновнику деньги. И это еще в лучшем случае; кто знает, на что способен человек такого ранга, да еще, скорее всего, бывший гэбэшник. Петру хотелось поговорить с кем-то о своих страхах, заручиться моральной поддержкой, но на станции не было никого, кому он не опасался довериться. Любой мог оказаться соглядатаем, даже Аяна. По телефону говорить тоже было опасно, поэтому даже когда спутниковая связь вновь заработала и Тамара Павловна предложила Петру позвонить домой, он отказался.

Чтобы отогнать мысли о своих безрадостных перспективах, он начал пить. Сначала Петр тайком наливал себе по ночам стоявшего на кухне коньяку; когда тот кончился, перешел на водку. Вскоре иссякли и эти запасы. На последние оставшиеся наличные он втридорога купил у механика бутылку «Праздничной».

Обитатели станции, сталкиваясь с ним по утрам, стыдливо отводили глаза, Тамара Павловна недовольно поджимала губы, Аяна беспокоилась и спрашивала, чем помочь. Зато неожиданной симпатией к Петру проникся Глеб Мэлсович. Он часто приглашал его в лабораторию, вел долгие беседы, расспрашивал, как продвигается работа над текстом. Обычно Петр неловко отшучивался или говорил, что все хорошо, но вечером девятого дня его вдруг прорвало, и он вывалил на начлаба поток жалоб на так не вовремя настигший его творческий кризис.

– М-да, ну и дела, – растерянно сказал Глеб Мэлсович. – Может быть, я могу как-то вам помочь?

– Да как тут поможешь? Если бы я знал, в чем причина этого ступора, я бы давно сам с ней разобрался.

Начлаб погрузился в мысли, задумчиво поглаживая усы. Внезапно лицо его прояснилось, он с улыбкой посмотрел на Петра:

– Слушайте, вы же пишете по ночам, верно?

– Ну, не то чтобы прямо ночью… – слегка смутился писатель. – Но в целом да, поздний вечер для меня – наиболее продуктивное время.

– Есть у меня одна идейка, которая может оказаться полезной. Только давайте уйдем с прохода, чтобы поговорить без лишних ушей.

Они зашли в лабораторию, Глеб Мэлсович осторожно прикрыл дверь.

– В общем, дорогой Петр, я вам предлагаю взять яйцо к себе в комнату на ночь, – прошептал Маклаков. – Поставьте его перед собой на стол и пишите, вдруг поможет? Понятно, что это все строго неофициально и я сильно рискую. Но мне очень хочется вам помочь, тем более что от вашей работы зависит судьба экспедиции.

– Глеб Мэлсович, я даже не знаю… Идея, конечно, интересная, но вдруг пропажу обнаружит, например, Тамара Павловна?

– Так зачем же мы будем давать ей такую возможность? Вы спокойно поработаете, а как соберетесь спать – дойдете до лаборатории и положите яйцо обратно. Утром, когда Аяна или кто-то из археологов придет туда работать, оно уже будет на месте, как всегда. Дверь я оставлю на ночь открытой – это не проблема.

Петр закусил губу, раздумывая над предложением. С одной стороны, ему совсем не хотелось на ровном месте вляпаться в неприятности и быть заподозренным в краже, тем более что, случись что, начлаб явно не будет его выгораживать. С другой стороны, он чувствовал себя героиновым наркоманом, которому протягивают только что наполненный шприц, – отказаться было выше его сил.

– Давайте попробуем… – пробормотал Петр себе под нос.

Глеб Мэлсович с довольным видом хлопнул в ладоши и потер руки:

– Вот это другой разговор, уважаю вашу решимость! А знаете что? Возьмите яйцо прямо сейчас. Сегодня все равно уже рабочий день закончен, в лабораторию никто не пойдет.

Маклаков с несвойственной ему проворностью открыл дверь хранилища, юркнул внутрь, вернулся с кейсом, раскрыл и протянул Петру:

– Держите.

Петр трясущимися руками взял артефакт и неуклюже сунул в карман спортивных штанов.

– Ну вот и все, идите. Только не забудьте вернуть, – с доброй усмешкой сказал Глеб Мэлсович.

– Спасибо вам огромное! Не переживайте, я не подведу.

– Верю, верю.

Петр вышел из лаборатории и быстро пошел в свою каюту. Достал яйцо и поставил на стол так, чтобы его заслонял от входящих экран ноутбука. Сам он при этом прекрасно его видел. На всякий случай Петр выключил весь свет, кроме настольной лампы, сел перед открытым листом программы-редактора и стал ждать вдохновения.

Однако шли минуты, а текст в голове так и не рождался. Вместо этого голову наполнила чехарда каких-то бессвязных странных мыслей. Ему казалось, что яйцо – это крохотная неразделяемая матрешка, в которой находится вся суть мироздания, а остальное, включая Россию, – лишь внешние куклы, оберегающие драгоценную малютку. Сам же Петр как будто застрял в своем сознании между матрешечными слоями и, хотя яйцо находилось от него на расстоянии вытянутой руки, никак не мог постичь его суть.

Чтобы немного «заземлиться», Петр достал из-под одеяла припрятанную «Праздничную». Налил половину стакана, выпил в три глотка. Теплая водка моментально попросилась обратно, но он сдержал приступ тошноты. Закусил утащенным с кухни кусочком сыра «Российский». Шум в голове действительно немого утих, но новые мысли в ней не появились. Петр сидел и стеклянным взглядом смотрел на яйцо. Снова налил водки, выпил. Потом еще раз.