Николай Богданов – О смелых и умелых. Рассказы военного корреспондента (страница 27)

Джафаров смежил веки и умолк, обессилев от разговора.

Кузнецов припал к рации и, надев наушники, стал вызывать полк.

Он вспомнил, что видел в штабе маленького смуглого танкиста в кожаном шлеме, прибывшего для связи из танковой части.

— Узденова, прошу к аппарату танкиста Узденова! — решительно потребовал Кузнецов, замирая от волнения.

Фашисты, почуяв, что рота ослабла, становились всё наглее. Они строчили по дому из автоматов, швыряли гранаты, били по окнам ослепляющими фаустпатронами. И, крадучись вдоль стен, продвигались всё ближе.

Наши отвечали редкими выстрелами, сберегая патроны для последней схватки.

— Я — Узденов, слушаю! — раздался в наушниках резковатый голос.

— Я — Кузнецов, друг Джафарова, — сказал в ответ Кузнецов по-казахски. — Слушайте меня, слушайте внимательно. К нам можно прорваться через универсальный магазин, прямо через витрину… там, где дамские наряды выставлены. Пол бетонный. Это напротив того места, где горят танки. Отвечайте по-казахски: нас подслушивают!

— Вижу горящие танки.

— Так вот, улицей не ходите: там в воротах «тигры». А прямо через магазин. Его задний фасад выходит на наш двор.

— Есть, сейчас будем на месте! — сказал Узденов.

Его мужественный голос ещё звучал в ушах Кузнецова ободряющей музыкой, когда, взглянув в окно, он увидел в нём фашистов.

Они лезли в дом со двора. Пробрались по канализационным трубам и теперь, серые, грязные, как крысы, карабкались в окна дома, срываясь с карнизов и подсаживая друг друга.

Не успев снять наушников, Кузнецов схватился за автомат, но выстрелов не последовало — патроны вышли все. Он хотел крикнуть товарищам, но все они были заняты: отбивали атаку фашистов с улицы.

«Вот и смерть пришла!» — подумал Кузнецов. И такая его взяла досада, что схватил он свою походную радиостанцию, которую берёг и лелеял всю войну, и обрушил её на ненавистные каски со свастикой.

Но в это время над головой радиста взвизгнули пули, ударили в потолок, и его засыпало штукатуркой, словно он попал под пыльный душ. Всё скрыло белой пеленой.

Это ворвался во двор советский танк и, поворачивая башню, стал сметать фашистских солдат с окон и карнизов пулемётным огнём.

Появление его было для них полной неожиданностью. Фашистский радист долго ломал голову: на каком это шифре переговариваются русские радисты? Учён был, хитёр немец, а казахского-то языка не знал. Всё слышал, а ничего не понял и не успел предупредить своих, как в тыл им прорвался наш грозный танк.

Опоздай он на минуту — погибли бы наши герои.

Это был командирский танк самого Узденова, других не было под рукой.

Когда контратака была отбита и Кузнецов пришёл в себя, он больше всего жалел, что сгоряча разбил свою радиостанцию о фашистские головы.

— Ничего, была бы своя голова цела. Рацию новую наживём, дружба, — утешил его Узденов и, деловито оглядываясь, тут же спросил: — Нет ли здесь местечка, откуда стрельнуть по рейхстагу?

Джафарова удалось спасти, раны его оказались не смертельны. Кузнецов остался в Берлине, а Джафаров поехал домой, порядочно заштопанный докторами, но живой и весёлый. И всю дорогу пел.

Интересная это была песня: слова казахские, а мотив рязанский.

Многим было любопытно, о чем поёт в ней казах, но он не мог перевести точно и всё ссылался на своего дружка Кузнецова, оставшегося на службе: вот тот бы точно перевёл.

— Одним словом, про дружбу, хорошая песня!.. — говорил Иргаш и снова пел.

Тайна Юля Ярви

Любите ли вы сказки? Кто их не любит! А вот разгадывать их таинственный смысл не каждый умеет. В иных такие скрыты загадки, что не сразу догадаешься.

Был на войне случай, когда от разгадки сказки зависели жизнь наших лётчиков и военный успех.

Передаю рассказ одной лётчицы, записанный мной на фронте.

…Однажды я получила задание отвезти на связном самолёте военного инженера Шереметьева на озеро Юля Ярви. На этом озере, недалеко от передовой, был подготовлен тайный аэродром «подскока» — для заправки горючим наших самолётов, которые могли бы отсюда разбомбить базу фашистских подводных лодок, скрывавшихся в одном из северных фиордов Норвегии, где-то вблизи Киркенеса.

Проверив толщину льда, длину и ширину укатанной взлётной полосы, готовность аэродромной команды к приёму и отправке самолётов, инженер радировал в штаб условное «добро», означавшее, что бомбардировщики могут вылетать.

— Вот и отлично! — сказал он, потирая руки. — Отсюда наши птички клюнут в темечко подлых фашистских акул, которые топят наши корабли, чтоб им неповадно было. Хороший аэродромчик. Незаметный, укрытый среди лесов и скал, даже уютный такой!

— Ну, знаете, — сказала я, — природа здесь коварна. Ледовитый океан рядом. Сейчас вот ясно, а через час как дохнёт туманом, как дунет снежным ураганом, смешаются земля и небо. Да и озёра здесь с капризами. Среди зимы, в самые морозы, вдруг на них вода может проступить, и самолёты застрянут в наледи, как мухи в меду. А иной раз лёд вдруг начнёт оседать и трескаться неизвестно почему.

— Это водяные балуются, — отшутился Шереметьев.

Не задерживаясь, вылетели мы обратно на базу. И, словно я накликала беду, внезапно нас захватила такая снежная буря, что лететь стало невозможно. Поскорее повернула я на Юля Ярви, но аэродрома уже не было видно. Перед глазами крутились белые космы свирепой метели. Ветер бросал лёгкую машину, как беспомощную птицу.

Каким-то чудом я всё же посадила самолёт на лёд озера, очевидно в его дальнем, нерасчищенном углу.

На наши призывные ракеты никто не явился. И, закрепив машину штопорами, мы отправились искать жильё аэродромной команды. Метель могла и утихнуть через час, и разбушеваться на неделю.

Долго шли мы на ощупь вдоль скалистых берегов и так упарились в меховых комбинезонах, что хоть ложись прямо в снег да отдыхай. Вдруг почуяли дымок. Значит, жильё близко. Но берег был так извилист, что мы долго ещё бродили, пока не наткнулись прямо руками на какое-то бревенчатое строение.

— Эге, да это водяная мельница… Вот колесо. Вот плотина, вся в сосульках! — воскликнул Шереметьев. — Значит, мы идём по какой-то реке?

— Вот так история! — смутилась я. — Здесь все озёра связаны протоками, и мы ушли куда-то в сторону.

— Сейчас узнаем. Вот жильё мельника.

Шереметьев забарабанил в дверь бревенчатого дома, в окнах которого мерцал свет. Нам долго не открывали. Вдруг на крыльце появилась девушка и, увидев нас, отшатнулась, словно ждала кого-то другого. В её янтарных глазах мелькнул испуг, и, казалось, они засветились, как у кошки. Снежинки таяли на её смуглом, скуластом лице и осыпали чёрного оленя, вышитого на зелёной вязаной кофте.

Схватившись за рукоятку финского ножа, висевшего на ремне в кожаных ножнах, она кивком головы, украшенной только жгутом жёлтых кос, пригласила нас войти.

Большой и сильный Шереметьев шумно потопал за ней, как медведь, ничего не опасаясь, а я почему-то схватилась за пистолет, засунутый за борт комбинезона.

Мы вошли в избу и сразу почуяли вкусный запах горячих пирогов. На лавке, греясь у жаркой печи, сидел старик и чинил сети. На нас повеяло таким домашним уютом, что показалось, будто и фронта нет, и войны нет.

— Мир этому дому! — пробасил Шереметьев.

Старик уронил сеть и медленно приподнялся.

— Русские? — удивился он. — Вы кто — победители или пленники?

— Какие пленники? — схватился за пистолет Шереметьев. — Разве мы на чужой территории?

— Русские вернулись! Ты видишь, внучка, они вернулись. Я всегда говорил: Печенга — русская волость!.. Так это ваш самолёт гудел над озером Бюля Ярви?

— Разве это не Юля Ярви? Вот досада! Я ошиблась и промахнулась километров на десять…

— Хорошо, что вы не промахнулись метра на два при посадке! — проворчал Шереметьев.

— Мужчина и девушка? Кто вы? — Старик вдруг шагнул и ощупал меня и Шереметьева руками.

И тут мы увидели, что он слепой.

— Русских не было с тех пор, как я ослеп! Давно, давно. Последним русским гостем был у меня профессор с большой бородой. Он собирал руны. Я пел — он записывал. И за сказки подарил мне самовар! Теперь самовар напевает мне сказки в непогоду. Вы слышите?.. Импи, ставь-ка его на стол!

Девушка ответила что-то сердито по-фински и ушла в горницу, откуда пахло глаженым бельём и лёгким угарцем от утюга.

— Постойте, девушка! Куда вы? Какое у вас красивое имя! — попытался удержать её Шереметьев.

— При рождении она была названа Марией. Это лахтари сделали её Импи, — проворчал старик.

— Какие лахтари?

— Те, что убили моего сына, а меня ослепили… Кровавые мясники, они отомстили нам за то, что мы спасли добрых людей от смерти. Мы накормили и обогрели раненых, усталых, больных и проводили их к границе. Мы не знали, что это были красные финны, а за ними гнались белые финны… И вот, сын мой погиб, я брошен в вечную тьму, а внучка — единственное продолжение нашего рода — училась в финской школе и теперь презирает нас — карел, ненавидит русских, мечтает выйти замуж за финна.

Старик снова позвал внучку, но она, усевшись на сундук в полутёмной горнице, не двинулась с места. Поставила на подоконник зажжённую лампу и стала вязать носки.

— Импи, соблюдай законы гостеприимства: что есть в печи, давай на стол!

Старик обращался к ней по-русски, а она отвечала по-фински. Значит, понимала, но не хотела говорить по-нашему из упрямства.