Николай Богданов – Искатели сбитых самолетов (страница 5)
Я едва успевал за ее порывистыми движениями. Но даже торопясь, она шла только по тропинкам. Ни разу не сократила путь, хотя легко мы могли бы пройти к реке напрямик.
Когда повеяло свежестью от воды, она раздвинула заросли ивняка, как опытный конферансье театральный занавес.
Передо мной возник неправдоподобно чистый песок, за ним — неестественно голубая река и зубчатый зеленый лес, яркий, словно только что нарисованный свежей краской.
— Красиво, да? Как декорация в театре! А река что Невский проспект, верно ведь — пряменькая пряменькая и такая гладкая… блестит, как асфальт!
Да, река в этом месте текла ровно, без омутов и завертей.
Вдоль всего берега стояли, как на линейке, ребята в красных галстуках, держа наперевес удочки… А вдоль строя расхаживал цапельными шагами высокий тощий старик с донкихотской узкой бородой и поправлял их, поучал, как правильно закидывать удочки.
— Инструктор, — с гордостью кивнула Владлена Сергеевна, — его — заполучил наш директор через общество «Рыболов-спортсмен».
— Чему же он их учит? Это же место совсем не рыболовное, ни омута, ни заводей… Да и время-то мертвое, — я посмотрел на солнце, — полдневная заря давно прошла, а вечерняя еще не наступила. Не поймают они ничего!
— Почему?
— Ну, такой уж у рыбы распорядок дня, что ли, — приспосабливаясь к понятиям Владлены, сказал я, — летом она хорошо клюет рано утром, немного в полдень и еще поздно вечером.
— Ну уж это ее дело; мы к рыбьим капризам лагерное расписание приспосабливать не будем! — И тонкие губы ее изобразили презрительность высшего существа к низшей братии. Она взглянула на ровный строй рыболовов, одинаково держащих удочки наперевес, и снова на лице ее появилось довольство.
— Хоть в кино снимай!
Откуда ни возьмись вдали показалась лодка, полная шумной лохматой детворы совсем не пионерского вида. И помчалась вдоль ровного строя рыбаков, сильно шлепая веслами. Задевая лески, обрывая поплавки, пугая рыбу, «неорганизованные» мальчишки кричали какие-то обидные дразнилки.
Не успел я сообразить, что это за «пираты», как на шум выскочил из парка Морячок в своей полосатой тельняшке и с возгласом «Полундра!» кинулся в речку.
Вслед за Морячком в речку попрыгали еще несколько ребят и, вцепившись в борт лодки, пытались ее опрокинуть. А «пираты» в ответ принялись бить мальчишек чем попало по рукам и по головам.
Некоторое время моя спутница стояла окаменев. Но вот она издала воинственный крик и прямо в платье, при часах, кинулась в битву.
В одно мгновение ее пушистая голова очутилась над бортом, и через минуту лодка была опрокинута, а под водой фыркали лохматые головенки.
Но, очутившись в воде, «пираты» продолжали яростное сражение. Оглашая речку визгом, стриженые вцепились в чубы лохматых. Вот они уже явно одерживают верх! Гонят пришельцев!.. И вскоре все было кончено. «Пираты» двинулись к противоположному берегу, таща вслед за собой опрокинутую лодку. А победители шумно возвращались к смешавшемуся строю рыбаков. И впереди — вожатая в мокром платье, облепившем ее стройную фигуру.
— Получили! Больше не полезут! Операция «Разъяренный морж», или «Нападение — лучшая оборона!», — возглашал Морячок.
Вожатая встряхивала головой, и над ней сияли нимбом радуги из брызг.
— Владлена Сергеевна, да вы же чуть не утопили этих озорников — вот уж не ожидал я от вас такой прыти, — сказал я, встретив их на берегу.
— Вожатая за ребят, как орлица за орлят… И ж-жалко, что не утопила! — проговорила она, вся дрожа. Ее тонкая ленинградская кожа покрылась мурашками.
— А часы-то? Ой, часы! — крикнула какая-то девчонка, прижавшись к мокрому платью вожатой.
И тут Владлену Сергеевну окружили толпой сбежавшиеся девчонки, хором жалея подмоченные часы, единственную ценность, которой владела их храбрая вожатая.
— Это все Морячок! Это все из-за Морячка! Это он задирается с деревенскими!
…Этим незапланированным происшествием и закончился лагерный рыбчас. Вслед за тем наступил час обеда. А потом время послеобеденного отдыха, которое называлось страшновато — «мертвый час».
Все ребята были уложены на топчаны, поставленные под высокими соснами. А я, не привыкший отдыхать после обеда, пошел в сторону Ильменя, откуда доносился зовущий крик чаек.
Скамейка-змейка
Бродя в одиночку по парку, я вышел на какую-то полянку и остановился: да она волшебная! Нарисованные и вырезанные из фанеры, вокруг красовались змеи-горынычи, кащеи бессмертные, бородатые Черноморы, бабы-яги и серые волки. Здесь, очевидно, собирали ребят, когда им рассказывали сказки.
Наверно, работящего художника заполучил этот лагерь — надо же так здорово разрисовать фанеру, закрепленную на шестах!
Разглядывая эти художества, я вдруг увидел дерево, словно вышедшее из леса и шагнувшее поближе. Оно было корявое, узловатое, какое-то насмешливое. Слегка наклонилось даже, будто спрашивая: а кто вы такие?
Присмотревшись, я невольно расхохотался. Настоящее, не фанерное дерево, в одном месте кора отвалилась, повыше — нарост на стволе, напоминающий кулак, сложенный… фигой!
Не может быть, чтобы так подшутила природа. Я стал искать следов резьбы на дереве.
И в это время откуда не возьмись Владлена Сергеевна.
— А я вас ищу. Нам надо сговориться, о чем вы будете рассказывать моим ребятам. Радуетесь? Не правда ли, хороша полянка сказок?
— Очень хороша, особенно вот это дерево, которое смеется над всеми этими чудовищами.
— Да что вы, где? — Владлена Сергеевна так и ахнула. — Кто посмел? Кто испортил? Что же теперь делать? Ой, как хорошо, что вы заметили… Пусть это тоже будет на счету Свет Ивановича, который так все запустил, распустил… Постойте, я сейчас!
И она унеслась, словно подхваченная ветром, оставив меня караулить коварное дерево.
Потом появилась вместе с Семой Журавейским.
Насмешливое дерево было сфотографировано.
К нему, как на поклонение, приходили еще вожатые, воспитательницы, руководители кружков, наконец завхоз. Он осмотрел, не попорчены ли щиты с художественными изображениями: они ведь были казенным имуществом.
Все требовали спилить неприличное дерево. Но завхоз упирался — у него все деревья парка на счету.
Оставили вопрос открытым до возвращения директора, который уехал по каким-то делам в Старую Руссу.
Владлена Сергеевна была очень огорчена. Когда все было улажено и завхоз нашел выход из положения, занавесив дерево каким-то фанерным плакатом, она улыбнулась — гора с плеч. И сказала:
— Итак, о чем же мы будем рассказывать нашим ребятам, у вас есть тезисы?
— Какие же тезисы? Расскажу попросту, как мы жили не тужили, хотя и не так богато, как вы…
— Только обязательно перекидывайте мостики к современности, понимаете, чтобы было что-то поучительное для теперешних ребят. Какими должны быть в идеале наши пионеры в новой обстановке.
— Да, да, конечно, воспитываться так, чтобы стать выносливей волков, терпеливей кротов. Уметь скакать по деревьям, как белки, подкрадываться, как лисы, затаиваться, как змеи, молчать, как рыбы…
На лице вожатой вначале отобразился ужас, а потом она рассмеялась:
— Шутки вы шутите! — И, погрозившись, сказала: — Нет уж, чтобы вы не растекались мыслью по древу, я вам сама составлю тезисы о том, как вы жили когда-то и какими были первые пионеры, по которым надо равняться. Вы начнете с того, как у нас в стране и кем была придумана первая в мире пионерская организация.
— Видите ли, пионерское движение никто не придумывал, не выдумывал. Оно возникло само, из естественного желания ребят-подростков активно участвовать в общественной жизни, помогать своим отцам и старшим братьям улучшать окружающую действительность…
— Нет, нет. Это нам не подходит. Что же нашим ребятам улучшать, когда у нас и так для них все хорошо сделано! — прервала меня Владлена Сергеевна.
Она вздохнула и посмотрела на меня с сожалением и тревогой. Верно, она подумала: перед ней не тот лектор, который был запланирован.
Мы вышли на площадку перед жилыми корпусами, где журчали фонтаны, услаждая гипсовых детей, застывших в разных позах веселья.
На видном месте стояла широкая скамейка с изогнутой спинкой, привезенная, очевидно, из Ленинграда.
— Это у нас провинная, — сказала Владлена Сергеевна, — здесь наш директор с провинившимися беседует… Вы понимаете, в такой обстановке, где видно, что сделано у нас для детей, им легче внушать…
Владлена Сергеевна, приглашая меня, протянула руку, но, взглянув по направлению ее руки, я увидел на скамье змею!
Она обвилась вокруг одной из планок сиденья, посверкивая пестрой шкуркой. Сама собой поднялась моя палка — и трах по гадюке!
Палка в куски, а пестрая гадючья шкурка по-прежнему переливается на солнце.
— Так это по дереву вырезано! — разглядев, смутился я.
— Ну, конечно же, так и знала, что Торопкина работа, — отшатнулась Владлена Сергеевна, — как живая!
— Вашего пионера работа?
— Да, и все это перочинным ножом. Раз-раз-раз — и вот, пожалуйста, такое художество!
— Вот это да! А чем это раскрасил он так, что змеиные чешуйки, как живые, откуда взял такие краски? Это ведь не акварельные и не масляные. Вы не знаете?
— Не знаю. Наша воспитательница не разрешала нам ножики брать — вот это я знаю. Это было самое запретное… Не было у нас возможностей для таких фантазий…