Николай Бодрихин – Герберт Ефремов. Исполненный долг (страница 11)
В. А. Поляченко, правда, настаивает, что это имя предложил он, но в памяти отца это воспоминание отражения не находит.
Около 1965 года Герберт Александрович получил от ЦКБМ дачный надел в Храпуново. Участки по шесть стандартных соток находились на территории так называемых Ворошиловских болот. Г. А. Ефремов вспоминает, что получил участок с мыслью хоть на день, а тогда выходным днём было только воскресенье, оторваться от требовательности Челомея, который мог в любой момент, днём и ночью, вызвать нужного ему работника.
— Он требовал, чтобы мы работали без выходных, — вспоминает Герберт Александрович.
На даче же найти Ефремова было сложнее. Хотя уже потом, когда болота были осушены, а на участке появился летний домик, вокруг которого были посажены яблони и разбиты грядки, случалось, что кто-нибудь в субботу не раз заглядывал к нему и передавал, что завтра, в воскресенье, нужно срочно явиться на работу.
Свои отпуска семья Ефремовых проводила скромно, выезжая обычно в частный сектор или в один из ведомственных домов отдыха в Крыму на Азовском море. Бывали в Анапе, Алуште, Евпатории, Феодосии и в Ялте. На Азове в Краснодарском крае — в станице Должанская.
На Кавказ Герберт Александрович выезжал единственный раз, в 1962 году, в лёгочный санаторий «Абастумани», находящийся в Грузии, в 75 километрах от Боржоми, на южном склоне заросшего хвойными лесами Мецхетского хребта, в небольшом посёлке с тем же названием, раскинувшемся вдоль ущелья горной речушки Оцхе.
По одному разу ездили они в Клайпеду и в Ригу. Плавали на теплоходе от Москвы до Астрахани и обратно.
— Интересно было отпрашиваться в отпуск у Владимира Николаевича, — вспоминает Герберт Александрович. — Где-то за месяц, за два до отпуска я напоминал Генеральному, что согласно графику должен пойти в отпуск тогда-то и тогда-то.
— Да-да, соглашался Челомей.
Когда же подходил срок отпуска и я называл конкретное число, с которого намеревался уйти, Владимир Николаевич начинал протестовать:
— Какой отпуск!? Ты что!? Ни в коем случае!
Раз или два-три, невзирая на несогласие Генерального, я уходил в отпуск без его разрешения. «Ну, уволят так уволят», — думал при этом я, находя в этой мысли слабое утешение. Владимир Николаевич, правда, эти мелкие нарушения никогда не вспоминал.
— Машину я никогда не водил, да и не испытывал в ней надобности, — говорит Ефремов. — В своё время к нашему проектному КБ был прикреплён «рафик», который мы использовали в служебных целях: при переездах куда-либо, перевозках чертежей, моделей, образцов.
Герберт Александрович не был библиофилом, но всегда с большим вниманием относился к своей библиотеке. В советские времена книги стоили недорого и оттого были дефицитом, при этом помогал специальный абонемент с перечнем всех выпускаемых книг, по которому получивший его ответственный работник мог заказать любую из них. Так в его доме появились собрания сочинений русских и советских классиков. Уделял он внимание и поэзии, и детективному жанру, и фантастике, и приключениям.
Дети, как это часто бывает в жизни, выросли незаметно. Росли они самостоятельными, с дисциплиной и успеваемостью проблем не было. Оба школу окончили с отличием.
— Ни я, ни жена никогда не помогали ребятам ни с какими домашними заданиями, как мне не помогали отец и мать. Всё они делали самостоятельно, — говорит Герберт Александрович.
Дочь Татьяна окончила экономический факультет МГУ. Защитила кандидатскую диссертацию. Работала преподавателем политэкономии в Институте геодезии и картографии.
Сын Роман в 1983 году с отличием окончил факультет экспериментальной и теоретической физики МИФИ. В 1986 году защитил диссертацию кандидата физико-математических наук. В 1999 году в МГУ имени М. В. Ломоносова защитил диссертацию на соискание учёной степени доктора физико-математических наук на тему «Молекулярное моделирование мембранно-связанных участков белков и пептидов». В 2007 году ему было присвоено звание профессора.
В настоящее время Роман Гербертович Ефремов работает заведующим лабораторией и заместителем директора по науке Института биоорганической химии имени академиков М. М. Шемякина и Ю. А. Овчинникова РАН. Является членом Учёного совета института, членом нескольких специализированных диссертационных советов.
У Герберта Александровича и Ирины Сергеевны растут внучка и внук — Анастасия Романовна и Никита Сергеевич.
С КОРАБЛЯ — НА БАЛ:
РАБОТА НАД РАКЕТОЙ П-5
Ещё с конца 1940-х годов КБ Челомея пользовалось поддержкой флота. Особенно ощутимой стала эта поддержка после смерти И. В. Сталина, когда отказ от широких планов военного кораблестроения потребовал сосредоточения внимания на ракетах нового типа. Уже в 1957 году было принято «Наставление по применению управляемого оружия в Военно-Морском флоте (НУРО-57)». В названном наставлении излагались вопросы применения крылатых ракет по различным объектам, порядок обеспечения ракетных ударов, даны методики расчёта ракетного оружия. Командование советского ВМФ ещё раз подтвердило свои передовые взгляды на применение нового оружия.
Но это было уже позднее, а пока, 19 февраля 1953 года, постановлением правительства ОКБ-51 с опытным заводом передали в систему ОКБ-155 главного конструктора А. И. Микояна. Там тоже занимались самолетами-снарядами, и считалось, что намного успешнее. Головным разработчиком комплекса «Комета» являлось КБ-1, в руководство которого входил С. Л. Берия. Да и создаваемый в ОКБ-155 для «Кометы» самолет-снаряд КС разрабатывался М. И. Гуревичем и другими конструкторами на базе передового истребителя МиГ-15, а не ещё не успевшего устареть немецкого прототипа.
Подобно тому, как в послесталинскую эпоху проштрафившихся партийных вождей и министров ждали уже не тюремные камеры, а комфортабельные апартаменты посольств Советского Союза, правда в столицах, как правило, далеко не великих держав, прибежищем для отстранённых от дел главных конструкторов стали кафедры ведущих авиационных и ракетных институтов. Так и молодой Челомей нашёл точку приложения своих сил в МВТУ имени Н. Э. Баумана.
Вскоре в жизни страны последовали события, на фоне которых расформирование одного из множества КБ прошло почти незамеченным: меньше чем через месяц умер И. В. Сталин, летом 1953 года арестовали, а вскоре и расстреляли Л. П. Берию.
В этой обстановке перспективы В. Н. Челомея выглядели далеко не безнадежно. В 1954 году коллектив Владимира Николаевича был вновь воссоздан, получив название Специальной конструкторской группы (СКГ). С. Н. Хрущёв, в пылу борьбы со сталинским наследием, пытался всемерно вернуть к активной жизни людей, переживших отставку в последние сталинские годы, не без оснований надеясь опереться на их поддержку.
К сентябрю 1954 года в СКГ Челомея было уже шесть конструкторских бригад общей численностью 50 человек. К концу года её коллектив разросся до 200 человек, 80 из них были конструкторами. К Челомею вернулись ранее покинувшие его специалисты В. С. Авдуевский[1], В. В. Сачков, С. Л. Попок, А. А. Тавризов.
После восстановления предприятия В. Н. Челомей, раздосадованный перерывом в своих главных делах, но ещё более сосредоточенный, взялся за дело с большим энтузиазмом: в С КГ развернулись опытно-конструкторские работы по созданию принципиально нового типа самолетов-снарядов.
При его создании Владимир Николаевич проявил истинно комплексный, всесторонний подход, хотя этот термин тогда не входил в лексикон советской науки и техники и тем более не стал модным словечком, употребляемым к месту и не к месту, как спустя пару десятилетий. Ещё на протяжении многих лет его коллеги — ракетные конструкторы были озабочены в первую очередь созданием оптимального летательного аппарата, лишь потом выстраивая вокруг него ракетный комплекс, зачастую не отличающийся рациональностью.
Для Челомея было ясно, что по крайней мере в обозримой перспективе самолеты-снаряды на подводных лодках будут размещаться вне прочного корпуса в специальных контейнерах, рассчитанных на внешнее давление, действующее при погружении на предельную глубину. Масса такого контейнера напрямую зависит от размеров. Кроме того, слишком просторный контейнер создавал бы избыточную плавучесть, препятствующую погружению лодки. Таким образом, уменьшение габаритов ракеты в транспортной конфигурации становилось важнейшим фактором, определяющим её технический облик. Возможности уплотнения компоновки корпуса, или, как его именовали конструкторы КБ Челомея, фюзеляжа ракеты, были весьма ограничены. Но аэродинамические поверхности, в первую очередь консоли крыла, должны были занимать минимальный объем, то есть либо отстыковываться, либо складываться.
Для достижения требуемой дальности самолет-снаряд должен был оснащаться турбореактивным двигателем, что в те годы однозначно определяло проведение надводного старта. Ещё во время Второй мировой войны авиация достигла немалых успехов в борьбе с подводными лодками, исключив возможность их длительного пребывания в надводном положении. Поэтому были отвергнуты ручные операции по раскрытию консолей крыла, тем более их пристыковке, как это было задумано применительно к пуску 10ХН с лодки Б-5.
Таким образом, до старта ракета должна была находиться в транспортно-пусковом контейнере, закрытом герметичной крышкой, то есть, говоря словами ракетчиков, стартовала «из тары». Во-вторых, необходимые ракете крылья в контейнере находились в сложенном положении и после старта раскрывались с помощью простого изящного устройства — агрегата раскрытия крыла (АРК), трудно доводившегося несколько месяцев и обеспечивавшего высокую синхронность раскрытия створок в полёте; в-третьих, при старте применялся пороховой ускоритель.