Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 65)

Он мог (бы) говорить на всех языках; но – он (как и она) знал об апостолах, действительно говоривших на языках; причём – которые языки сами вдыхали в апостолов жизнь! Причём (совсем не поэтому) – поэтом он никогда бы не стал (да и не хотел становиться); но – особенно сильно именно теперь.

Он совершил своё своё камлание (а как иначе назвать ту пошлость, на которую он пошёл); он псевдо-родил себя (использовав женщину как скребок в абортарии), поэтому – именно теперь (глядя на жёлтую лампу под потолком) в его мироздании не было Чёрного Солнца.

Все его светила были мелки и жёлты (так он словно бы «не к месту» процитировал Блока).

Потому – даже семя поэзии в нем иссякло; хотя он и обучился играть природами, давать им имена вещам (и даже повелевать перетечь из одной в другую); более того, даже само семя его плоти (пролитое в женщину) вполне могло быть источником иррационального света; но – всё это были псевдо-творения, слишком человеческие версификации непостижимого.

Потому – он обратился в сторону лютой римской логики: он опять и опять признавал, что когда-то (очень ясно, когда) сделал неправильный выбор; но – признание вины не отменяло простого факта: правильного выбора нет ни у кого (кроме недосягаемого: не быть, не существовать вовсе, не утыкаться разбитым лицом в осклизлый унитаз в уборной «Золотой Рыбки»).

А ведь (тогда) он и умереть смог (бы); но – лишь после аида уборной.

Потому – на самом деле он тогда «ничего» не сделал (что оказалось псевдо-правильным); но – сейчас он всего лишь вытянулся своим телом и коснулся им другого тела (спящей рядом с ним женщины); она не проснулась, лишь шевельнула во сне губами.

Он поднес ладонь к её лицу. Коснулся не «самого» лица, а того «лица» каким оно могло бы быть, будь оно прекрасно. Потом – долго не убирал ладонь, держал своим прикосновением невозможное и несбывшиеся, не давая ему растаять. Видел, как сквозь плоть его пальцев (и сквозь кости скелета) начинает сочиться «настоящая» память о вчерашнем дне.

Дне (и – на дне), когда – он то ли (уже) был мёртв, то ли (тоже – уже) воскресал; собственно, эти (т. н.) «состояния» были не важны – важен был процесс; но – его волновала цветовая гамма (раз уж не была достижима гамма человеческая); память о вчерашнем дне была окрашенная в цвет бледной крови и жёлтого электричества.

В его собственной (не менее бледной) крови было много вчерашнего скверного алкоголя; скверна тем и хороша (когда плачешь о собственной смерти), что ею возможно вдохнуть дыхание псевдо-жизни в дряхлой плоть (а себя – осквернить неразумной молодостью).

Потом – не убирая ладонь от её лицо, Стас разрешил своему сердцу видеть; но – он увидел себя заключенным не в своё (скверное) тело!

Он был заключён в пространство и время; причём – пространство (всё же – вокруг его скверного тела) было чрезвычайно узким и высоким – почти как невидимая лесная тропа Павола Гвездослава (того маленького стрелка из лука); само время оказывалось заключено в тело комнаты.

На небесный свод которой были наклеены старые коммунальные обои цвета осени. Под этим сводом небес вполне возможны были даже иссохшие тельца клопов (вознесшихся-таки в искусственные кущи).

Тогда как не-вознесшимся (и ныне явно сытым) предоставлялась возможность таиться в разбитом диване без ножек; то есть – быть содержимым ложа, на котором он («нынешний» Стас) возлежал подле «нынешней» своей подруги; но – одно было несомненным: потолок небосвода.

Он действительно оказался высоко вознесён и даже обрамлен лепниной; которая лепнина – не была замкнута: некогда большое помещение было разделено перегородкой, и часть украшения оставалась на другой половине человеческого общежития (верно, следы революционного уплотнения).

Кроме разбитого дивана в этой (образовавшейся после раздела) пенального вида узкой комнате «ничего не было». Бросового вида шкаф, забитый грошового вида книжками, ничего существенного из себя не представлял; но – среди них была и книжка того поэта на «мосту между мирами»; а вы что думали?

«Нынешний» Стас нигде (ни в жизни, ни в смерти) не пробуждается без (т. н.) повода; но – никто ведь не знает, в чьих руках этот повод.

Итак, бросовое мироздание. На годами нечищеном паркетном полу раскладной диван без ножек (как брачное ложе). И женщина на нём; какое ложе без женщины?

Женщина была сродни окну без штор на одной из стен; казалось – окно никогда не мыли; казалось – всё вокруг было кажущимся; но – настолько всё было просто и без прикрас, что перенести подобную пустоту возможно лишь при перманентном опьянении или в состоянии скорбного бесчувствия.

То есть – заглянуть в смерть, и уже из смерти оглянуться на жизнь; но – не поэтому дверь в комнату была не заперта и даже немного приоткрыта.

Полная асимметрия неудачливому Орфею и неуловимой тени Эвридики; но – именно сюда Стас привёл за собою чужую жену и коснулся её грудей (они распахнулись навстречу ладоням); тогда и явилась в комнате мелодия.

Была ли подобна она звучанию орфеевой арфы в аиде? А не всё ли равно! Стас (или – называть его «стасис»?) вскинулся и тряхнул головой: он чувствовал себя разделенным (на маленькую душу и на большое больное тело).

Он мог бы прибегнуть к версификациям (и «укрыться» в них); но – утешил себя изречением св. Василия Великого (более 1600 лет назад): «Ты спрашиваешь меня, как обстоят дела в Церкви. Я отвечаю: в Церкви все обстоит так же, как и с моим телом – все болит и никакой надежды.»

Он мог бы спросить себя вопросом: и в чем здесь утешение? Потом он мог бы ответить: утешение – в маленькой добавке к этому большому и больному, в маленьком я «дыхания жизни», которое – всегда лишнее в этом большом и больном; он мог бы; но – он тряхнул головой, и ладонь, сквозь которую сочился окровавленный свет лампы, упала с его лица и освободила глаза.

Он перевёл взгляд на одну стену. Потом перевёл на другую, третью; но – не так, как переводят стрелки часов или линии трёхмерных координат: намерения его были более чем прагматическими!

Он визуализировал свою собственную версификацию; но – и в этом не было нужды: он не пил из Леты и всё помнил.

Его взгляд составил (и из стен, и из предстоящих ему безнадёжных столетий) ту самую узкую (как змеиный след в пыли) комнату; потом – перевёл время вспять и вспомнил о второй половине комнаты (гораздо большей); потом – вспомнил о кухне: там была вода в умывальнике.

Никакой ванной комнаты в квартире не было. Квартира вообще не была образцом петербургского благоустройства; зато – какое-то (короткое) время своей (короткой) жизни люди могли здесь находиться (или теряться).

То есть и квартира – не была сама по себе: являлась частью другой «целой» части – полуподвала старого дома неподалёку от всё той же Сенной: то есть Стас пробудился в самом центре тогдашних сокровенных петербургских трущоб – тех самых, которых «то ли не было никогда, то ли их навыдумывали».

И впрямь ведь их навыдумывали – (как трясины эллинского аида под ногами у спешащих петербуржев) эти бездны хорошо поросли хлипкой ряской асфальта! Впрочем, Стас (самой сутью) своего имени хорошо различал в трясине статичные вешки и полусгнившие жёрдочки гати.

Поэтому – он ещё раз тряхнул головой, на сей раз более успешно; но – головная боль, отступив, замерла-таки неподалёку (почти безопасно); тогда и ледяная игла смерти покинула его висок; тогда и гомерический хохот прокажённого (или, на выбор, гомерическое его молчание) умолк в его ушах.

Прокажённый был Стасу безопасен (ибо – бесполезен); Стас всей сутью своего имени был смертен, хотя и вернулся из смерти; но – не умел ни слышать ушами или видеть глазами бессмертного.

Вечное его Возвращение тоже оказалось (для него) вполне бесполезным (и безопасным). Потому – Стас хорошо понимал, насколько он сейчас посторонний (даже) своему мирозданию!

Но что-либо не пробовать с мирозданием сделать – не мог; потому – он отстранился от женщины и встал – почти взлетел (настолько после своей смерти оказался он легок); но – немедленно обнаружил на одной из стен огромное зеркало (округлое и, словно беременная луна, мутное).

Минутою раньше, когда глаза его ещё были прикрыты ладонью, зеркало ускользнуло от почти всевидящих глаз его сердца.

В этом зеркале он увидел себя все ещё человеком: был он нагим и жилистым, прозрачноглазым и (как кузнечик в степи) мускулистым! Был он стрижен коротко. Был в меру небрит; но – главное (а вот было ли это главным в нём – это и есть главный вопрос бытия) был он ошеломляюще молод.

Точнее – вообще никак не относился к любым возрастам, ибо – (оттуда, где он себя находил) ему некуда было возрастать; но – движения его отразились-таки в зеркале (разве что – чрезвычайно скупыми штрихами): они виделись бархатными и незавершенными и – не скрывали, что есть за ними невидимое продолжение!

Очень опасен был этот псевдо-человек в зеркале; был ли он Стасом на самом деле или – лишь казался смертельно похожим, осталось не прояснённым; но – именно таким Стас когда-то увидел это зеркало. А теперь он опять в него заглянул.

Он не стал криво усмехаться (это тоже было всё ещё слишком человеческим); он отвернулся от зеркала и сделал шаг, и (взглядом дверь окончательно распахнув) вышел в коридор; но – дыхание спящей женщины последовало за ним.