Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 64)

Но не крикнул: душа не вдохнула дыхания жизни в кощунственный крик, ибо – никогда не спрашивай у мёртвых о мёртвых! Ибо – как бы ни кидалось за ответами сердце к рассудку, оно само уже на все ответило своими вопросами!

Прокаженный – молчал.

Оба солнца всё так же пылали: солнце банального полдня и Чёрное Солнце; но – так и будут пылать они во веки веков! Река шелестела (своими летейскими водами), омывая оба светила – опять и опять (бесконечно) шелестела вода.

Тогда отнял Орфей свою руку от горла и взглянул вослед убежавшему гибели ястребу:; но– взглядом его не догнал. Поэтому вытер он окровавленную ладонь о белую свою хламиду и окровавил её.

Так окончилась юность его. И окончилась, никогда не начавшись, его зрелость. И даже старость его – которой ему во веки венков не узнать, тоже – окончилась; но!

Длилось дыхание жизни. Потому поклонился он прокаженному и (поклонившись ему) поднял аполлонову (или – вот только что таковой ставшую) арфу.

И тогда прокаженный ответил ему:

– Она – из не знающих смерти, рождённая Первой (равноправной с Адамом). Все, рождённые в мир вашего «века златого» (после яблока Евы) – рождаются в смерть; лишь она избегла познания зла и добра: она целостна, потом – смерти просто не знает; потому – даже встретив её, ровней себе не признаёт; потому – нет и не может быть у неё любимых (среди вас, подвластных праху и гнили).

Словами своими прокажённый отсрочил звучание арфы. Не заиграл Орфей, а стал задумчив (впрочем, слов собеседника полностью не осознав); но – прокажённый продолжил (окончательно его приговаривая):

– Ты ведь ведь всё равно посчитаешь, что законы смерти не для тебя. Что ты не за смертью пришёл в этот мир – а за целостной жизнью. Так иди поищи себе равную вечности женщину: знай – она и тебя не узнает.

Орфей не ответил.

– Смерть любовников её раздражает, конечно; но – не с того ли (с каждой своей неизбежною гибелью) её любовники все сильней и блаженней, что не про неё сказано: рожать будешь в муках? Не с того ли, что каждый её новый любовник – сам рожает себя? Вот и ты (облекшийся в белые одеяния и спустившийся с гор в этот мир) – одеяние свое уже окровавил: не с того ли с каждой вашею смертью всё ближе она к настоящей любви?

Орфей не ответил (ибо боялся ответить); потому – ответить был должен; потому – ему отвечать предстояло.

– Дай ей имя любви (назови любую блудницу – любовью), а потом – уведи за пределы любви: тогда (вместе с нею) – ты либо уйдешь из людей (в прокажённые), либо – людей (вместе с нею) уведешь за собой из Аида; и тогда – никогда не оглянешься больше на «эври» с «дике».

Орфей не ответил, но – дать ответ предстояло; как же быть человеку – безответным (ни за что не ответить), если он – всё ещё человек? Ученик музыканта (и затаившийся в нём и – одновременно – придавший ему внешнюю оболочку), был должен спросить не о главном, потому – решился спросить не о главном:

– Ты поэтому не назвал свое имя, несчастный? Ты – из знающих смерть?

Ничего ему (вслух) не ответил, прокаженный долго смеялся: колыхалась на лице напоенная гноем тряпица – была содрогалась дыханием жизни. Колыхалось его тело (как грязное белье на ветру миротворения), и – он ученику музыканта ответил молчанием:

– Я тоже не ведаю «всей» смерти; но – тростинка без смерти (коли хочет дыханием жизни звучать) платит разрушением своей плоти за созидание звука; причём – бесконечно! Вот он я весь перед тобою – потому я сгниваю; таковы наши с тобой Неизбежность и Необходимость.

После вслух прокаженный ответил иначе (другими словами):

– Оттого я тебя и сыскал: ты (тоже) пройдёшь свою жизнь – старясь и разлагаясь; но! Не столь символично, как я: проказа твоя будет казаться обыкновенным старением.

– Объясни. Ты меня хочешь убить?

Прокаженный ответил (понимай – повторил) с откровенною скукой:

– Чтобы от гнили избавиться и вернуть пристойный человеческий облик, мне потребно обладание ею; чтобы ей обладать, мне потребна музыка; чтобы вечно музы’ку создавать и звучать – я начну (вновь и вновь) за музы’ку платить своей плотью; зачем мне тебя убивать? Ты всё сделаешь сам, как и я.

– Я не ты.

– Это – да! – прокажённый (почти) рассмеялся. – Ею я – обладаю, ты – всегда вожделеешь и никогда не находишь её (и даже в аиде – теряешь).

– Обладаешь? Как же так? Почему ты, именно ты?

– Когда становлюсь я тем же, что и сейчас – мне становится потребно, чтобы она (и никто кроме нее) вновь пошла со мной через Стикс; чтобы со мною, уже человеком, обратно вернулась: там за Стиксом оставляю я гнилость разложения в искусстве.

Так сказал прокажённый. А потом – уже с горестным безразличием вымолвил (уже молча):

– Добровольно и сама по себе (со мной) не пойдет; чтобы ею владеть, мне потребно мое естество, моя музыка; и вот здесь я (бессмертный как Хаос) начинаю живым (совершенно как смертные люди) разлагаться; потому – убиваю одного за другим любовников её: тщусь заступить им доступное – убиваю как Зверь; но – не так убиваю, как ты, человечек, понимаешь убийство.

Ученик музыканта (всё ещё человечком понимаемый Зверем), как человечек и понял произнесенное Зверем:

– Так она переправляется через Стикс, причем – туда и обратно; причем – неоднократно? И при этом – она не богиня! Значит, из мертвых она или скоро умрет; значит, не хочет она – никого или – скоро не будет хотеть; говоришь, она смерти не знает; но – как ей смерти не знать, коли смерть всегда подле нее?

Прокаженный ему не ответил (ни молча, ни в голос); Зверь (простив ему человечию глупость) потерял к ученику интерес. Потому – небрежно сунул за пояс тростинку флейты. Поднял лежавший у его ног дорожный (и боевой, как без этого?) посох и – более не минуты не медлил.

– До следующей встречи, – сказал вслух пустые слова; мог бы эти пустые слова промолчать; но – (только после них) просто повернулся к ученику музыканта спиной и пошёл прочь, и просто ушёл: такому милосердному уходу его (уже через годы, когда тело Орфея будут менады терзать) мог бы успеть подивиться Орфей.

Более ничего в тот день не приключилось. Нашел Орфей сельскую свадьбу; торжество было в самом разгаре; но – его опоздание простили! Ему и приходу его были искренне рады.

Поднесли ему вина, а потом – стал он играть и очаровал всех; и ещё не раз выпил вина Орфей и забыл о Лилит (и о Гильгамеше забыл); но – потом, уже через годы, пришла очередь (не) позабыть змея, укусившего Эвридику.

А пока (тысячелетия спустя) настало другое петербургское утро, дождливое и промозглое. Которое (утро) принадлежало только Стасу. Для которого (Стаса) начинался день следующий, уже второй с той минуты, когда Яна отреклась от него, ничего не сказав ему о его нищей духом душе; но – сам он сразу о своей нищете возомнил лишнего.

Потому – он проснулся и перестал видеть чужой сон о чужой любви. Потом – он открыл глаза; показалось – открыл их почти со скрежетом (как будто пальцами раздирая жесть бронированной двери); за дверью (собственных век) Стаса никто не ждал.

Потому – распахнул он глаза и – тотчас (как ошпаренный) захлопнул, причём – с грохотом (как чугунные ставни); причём – затем лишь, чтобы уже через миг заставить себя опять (словно бы времени вспять) их открыть; но – опять (вспять) зрачки его упёрлись в едкую электрическую лампу без абажура.

Ещё – рядом с ним спала женщина. Он (ещё) не почувствовал всего его тела (всего тепла его и всей тяжести его); но – он уже не думал ни о душе своей, ни о том, что «такое» есть человек (рядом с ним спала женщина).

Всё ещё человек Стас! Не скопище ли плоти, не скопища ли болезней (был он сам), через его душу проникающие в реальный мир (из мира потустороннего); но – рядом с ним спала женщина, и он казался (сам себе) жив.

Он (в меру своих сил) поступил с ней точно так же, как Яна (и когда-то, и всегда) поступила с ним; но – он поступил так, как ни в коем случае поступать не следовало. Ни из милосердия не следовало совершать это бессмысленное действие, ни из справедливости.

Он (тогда уже «завтрашний» мёртвый) провёл это тёплое тело долиной смертныя тени и дал ей иллюзию вернувшейся к ней юности; после чего – уже она его (вчера живого, а назавтра уже погибшего) привела из своего аида.

– И вечна боль! – рокотало его сердце. – И вечна боль, которая нам снится.

Этот рокот был рокотом слов русского языка; этот рокот – мог быть рокотом слов на любом языке; этот рокот – оказывался божественною птицей Рок в гнезде Мироздания, готовым лязгнуть и клювом (как бронза о бронзу), и чеканной латынью (сказав лютую правду):

– Ты и был с ней совсем рядом, и никогда с ней не был, – и язык (этой правды) был бы мёртвым и лютым.

Живые не говорили на таких языках; но – Стас мог бы заговорить на нём и (даже) стал бы поэтом (в мире, где есть сущи лишь тени поэтов); он мог бы поступить с языком так же бесчеловечно, как и с рядом лежащей женщиной: придать иллюзию смысла бессмысленной правде!

Честней было бы – не рождаться, не быть вовсе. А второе по предпочтительности – скоро умереть; честней было бы – (даже) попытаться сбежать в Москву и называться там петербургским версификатором (быть может, даже приняв облик того самого поэта на мосту между мирами).

Стас был способен (на выбор) – и не быть, и принять облик; но – не было никакого смысла.