Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 62)

Потому (в Уруке) – поднял царь свободную руку, медленно поднял. Вытер со лба серебряную испарину.

Потому (не только в Элладе) – Энкиду не повторил его движения. Не стал оттирать со лба пот, пахнущий лесным зверем.

Они оба (в отличии от Орфея с его прокаженным) молчали и петь не собирались: здесь требовалась иная Песнь Песней (именем тишина или немота); или (и иначе, и много правдивей) произнесенный (и в Уруке, и в Элладе, и в будущем Санкт-Петербурге) поэтом silentium.

– Мы будем встречаться, – мог бы пропеть «прошлый» Гильгамеш; но – только лишь затем, чтобы и бывший Сатир, и «будущий» Энкиду смогли (один в другом) ответить:

– Да! Не раз и не два повстречаемся мы, – так могли бы петь они оба; так могла бы им вторить толпа. Так составились (бы) голоса фуги: когда один голос поднимается, заступая место предыдущего и так далее – так могла бы составиться волна человеческих голосов; но!

По этой волне могла бы к ним приходить их Лилит (и как Вечная Женственность, и в своей ипостаси Великой Блудницы); но – будет им (из смерти вышедшим в смерть) бес-конечность их жизни как сон: снятся им их же (всегда – различные) облики и всегда очень банальные (житейские) смерти.

Как сейчас снилось им (Энкиду с Гильгамешем): напротив них (затерявшись в толпе и от толпы отделённой) стояла Яна из Санкт-Петербурга (их сон во сне); но – даже в этом сне они могли бы (опять) заиграть и запеть!

Но они лишь (молча) друг на друга взглянули; потом – так ничего и не сказав, они друг от друга отвернулись и прочь отшвырнули секиры: те вонзились одна над другой в дугу (навершие) дворцовых ворот и расщепили их вековую продубленную толщу.

Орфей с Гильгамешем могли бы (опять), друг на друга не глядя, пуститься в пляс – каждым па своего волшебного танца воплощая ирреальные версификации реального мира; но – они знали: результата не будет (но и не «пуститься в пляс» друг с другом – не допустить «реальность» друг друга не могли): они враз обернулись друг к другу и вновь закружились (уже совершенно вплотную).

И всё, что они совершали, было (почти) совершенно!

Все вихри их камнедробящих и полупрозрачных от скорости рук, ног, локтей и колен своей цели (то есть смерти, что процветала в толпе) так никогда и не достигали и не могли её поразить (ибо: я никого не убью – даже саму смерть); но – как они перед толпой танцевали! Как некий иудейский Давид, танцующий перед ковчегом.

Пока Гильгамеш не схватил Энкиду за кисти рук. Так настал «этот» миг царя – подтвердить, что он царь! Завертелся тогда Гильгамеш сам вокруг себя – словно прялка завертелся (или будущий глобус), сворачивая вокруг себя нити плоских птолемеевых параллелей; но – так «оно» и звучит: «до-ми-но»!

То есть – сворачивая вокруг себя нити плоских судеб. Сворачивая вокруг себя все бесконечные плоские повторения (которые хорошо опишет другой царь именем Екклеситаст); но – так из плоскости возможно ли выйти в объём?

Я не знаю. Сам я (пока что) не смог.

Энкиду (поначалу) был вынужден следовать воле царя и бессмысленно бегать по кругу бесконечных повторов; но – ещё через миг (поместивший всю бездну времён) Энкиду и сам ухватил Гильгамеша за кисти рук (непонятно, каким чудом удался ему подвиг); но – теперь у царя не получалось с размаху швырнуть ворога о стену дворца и расплющить.

Но и царь (не промедлив) сам шагнул к стене и (казалось) был уже близок к победе, когда (бы) – успел победить! Другим своим звериным чудом Энкиду (как и не чувствуя центробежной силы, отрывающей его от царя) оказался совсем рядом со своим двойником; но – с ним совершенно не слился.

А потом Зверь (в котором таился Орфей) звериными зубами вцепился в руку царя; но – (всего лишь) до кости её прокусив!

Тогда царь закричал и выпустил ворога. Тогда (наконец) Энкиду, по звериному в воздухе сгруппировавшись, грохнулся-таки оземь; но – вполне по звериному: на четвереньки и перекатившись (и тотчас уже был на ногах)! И опять оба замерли. Опять друг на друга посмотрели и заглянули друг другу в глаза.

С кисти царя очень медленно (ещё медленней, нежели вечность) струилась кровь, и собиралась у пальцев в тяжелые капли: вот уже и самая первая капля, липко сорвавшись, стала падать (падать и падать) к земле.

И продолжила падать; но – при этом продолжала стекать с окровавленной длани Орфея: и, казалось, так она бесконечно могла продолжать(ся); но – не поднял Орфей руки, не стер со лба испарину.

Никак невозможно было (бы) стереть кровь с его щеки, рассеченной струной (или второй пощечиной – когда тебе отвесили первую, причем – и по душе, и от всей души); уже увидел прокаженный, как первая тяжелая и липкая капля ударила оземь.

Видел даже, как разбилась она; но – точно так, как мог (бы) разбиться (и не разбился) очарованный их совместной игрой ястреб.

Тогда прокаженный опять поднял флейту; тогда и в Уруке ударила оземь первая липкая капля и (вдребезги: в пыль и корпускулы) – разбилась слезами; тогда вдруг не стало никакой сверхчеловеческой силы в этой крови Первочеловека; но – уже (тогда) перевернулся мир: и кровь и убийства, царящие в мире, стали мыслиться пресловутой авраамовой жертвой (так и не принесенной, вестимо).

Стало мыслиться (масло маслится): убивай не убивай – всё бесполезно (ибо смерти нет); результатом – отодвигаются сроки убийце (тогда как жертва получает ещё одну попытку реаинкарнации); но – не поэтому сказано: смерть (прекрасная женщина), где твоё жало? Ад (в проказе своей), где твоя сила?

Совсем не поэтому; просто нам всем – (отодвигающим сроки и так или иначе друг друга убивающим) такое понимание не-достижимо! Просто стало ясно то, что было ясно всегда: все мы умрём смертью, которой нет.

Тогда – ударила оземь первая капля крови. Тогда – земля (по приземлённости своей как всегда опоздав) узнала эту (Первую) кровь; тогда – колыхнулась земли; тогда – колыхнулись души всех людей (ибо – все они вдунуты в глину как дыхание жизни); конечно же, никто из людей этого бурления не расслышал.

Но – лишь поначалу; потом – закричала одна из наложниц царя; потом – её услыхали; потом – заголосили остальные наложницы; потом – всё множество женщин на площади заголосило (преисподняя, вот твоя сила): ибо – женские вопли в толпе хорошо понимали.

Толпа колыхнулась – колыхнулись все частицы толпы; на миг показалось, что толпа стала светлой и чистой; на миг показалось, что толпы – нет и не было: на её месте стал распавшийся на корпускулы светлячков свет; причём – каждая корпускула словно младенец, что тянется к голосу матери; но – даже у морей есть берега.

Шагнули царские слуги – и толпу укротили: опять и опять разбилась она на мелкие брызги – (тотчас) становившиеся корпускулой псевдо-личности Хаоса; но – ни с кем не признающею своего псевдо-подобия.

Тогда – доказывая своё право на Первородство, женщины из толпы перестали нелепо вопить и начали (разлаженно) петь; но – их нестройные голоса не могли бы сложится! И всё же слились в гимн Дионису.

Казалось бы, боги Междуречья должны были бы возмутиться; но – они лишь приветствовали следовавшего за Дионисом (и сквозившего в каждом движении да и по-над голосами скользящего) Великого Пана!

Который – тоже не был сам по себе, а являл собой воплощение Хаоса; но – тогда и женщины из толпы обернулись будущими менадами, готовыми растерзать и царя, и Орфея; впрочем – богам Междуречия (и Иштар в их числе) эта женская метаморфоза была не более, чем пищей бесплодного их бессмертия!

И всё же боги умеют обращаться с людьми и совращать человеков – в этом есть некие первые смыслы прикладного искусства (здесь унижено имя искусств; впрочем, только Бог не бывает поругаем); прикладное искусство – умение обращаться с толпой, придавать ей смысл и направление её движению.

Чем же? А обещанием вырвать человека из маленьких буден (в которые врос он) и выпустить в неудержимый поток. Обещанием маленькому звену (даже не цепи, а бесконечно досягаемой маленькой цели всего человечества) дать прорваться к ещё более уменьшенной и униженной цели; зачем? А чтобы достичь (хоть) её.

Цель богов (из людей), смысл богов (из людей) и бессмысленность их бытия заключены в их божественность, в желание быть богами, потому – ограничены и частичны; вместе с тем именно потому – несказанно они органичны с (каждым) эго.

Ведь если ты – маленький бог, то даже ничтожная гримаса твоей личины есть проявление Стихии; потому – всемерно стихийными становятся твои желания.

Высшим проявлением таких желаний и страстей могла бы оказаться страсть к искусству вселенского мироформирования; тогда вся вселенная могла бы стать «псевдо» – когда бы гордецы (не смотря на гордыню) всё же не осознавали свою частичность (потому – вовремя останавливались на своей маленькой божественности).

Так что единственно важное искусство оказывается недостижимым; отсюда – ненависть божиков к любому доподлинному началу.

Отсюда – желание искусить Перволюдей, извратить их мотивации; а коли не выйдет – изолгать их свершения перед смертными толпами (даже сейчас, на дворцовой площади Урука) – всё потому, что нет у их маленького бессмертия никакого начала.

Вот по такой тонкой грани протанцевали сейчас Царь и Зверь; но – недолго они танцевали (и «это» – тоже было хорошо); а так же несказанно хорошо было то, что жёны Урука стали петь дифирамбы Дионису.