Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 60)

– Смерть и она – суть не то чтоб различны: они несовместны – она попросту смерти не знает, – сказал царь, и Слово его было Дело.

Энкиду – в свой черёд отстранился и тоже (колыхнулись Сцилла с Харибдой) плечами повел:

– Ведомо ли тебе, царь, что сейчас мы с тобой сотворяем? Мы с тобой совершаем предание (поколениям, что после придут): ты желаешь зверей обращать, я – оставить себе естество! Мы с тобой составляем предание о ней; но! Не (отдельно) из толп или воинов, и не из жрецов (из бессчётных песчинок сердец) – мы его оставляем единым; ибо она – единственна.

Теперь уже царь (ибо новое слово становится новым делом) ничего не ответил и просто молча сказал ему:

– Да, единственна; но – я готов заплатить тебе цену предания.

А в ответ ему – другое молчание: как бы само недотворенное Мироздание промолчало вместе с Энкиду; Мироздание – словно бы остановилось в своих бесконечных повторах и опять и опять стало готово узнать себе лютую цену!

И опять была тишина, и опять было очерчено посреди (и внутри) той тишины молчание; но – на сей раз они (тишина, что чревата молчанием, и молчание, что превыше любой тишины) становились иными – и не остановились, и совсем уже (словно бы «всё изменили и изменили всему»).

Но и это уже было: тишина была – как волна «всех» морей, тишина была – «всем»; Одиссей, вечный странник морей и бессчётных дорог Вечный Жид, когда бы узнав о себе подобное – Одиссеем быть перестал бы, узнав, что всё волшебство его странствий – не более бусины четок.

Но ведь он (царь Одиссей) есть само воплощение (персонификация) странствий; ведь он, царь Одиссей, есть персонификация сошествия к мертвым; ведь он (царь Одиссей) и сам ставший преданием, признал бы – его странствия не были жизнью живой! Он (всего лишь) бродил меж иллюзий.

Через (не)многие тысячи лет, когда поэты – станут (почти) людьми, когда (почти) низойдут от Первородных (дарующих имена) начал и станут заняты лишь ремеслом; когда их странствия и даже сошествия к мертвым – тоже станут (почти) мёртвою жизнью; тогда и придёт время той мировой катастрофы (когда Чёрное Солнце взошло над Санкт-Петербургом).

Но ведь катастрофа (всего лишь) – почти совершилась; стало ясно, что альфа (почти) – так и останется нотой до в обветшавшей мировой гамме; отчего же я веду эти (нигде – ни в прошлом, ни в будущем) недозволенные речи?

А потому лишь, что я поэт и всегда веду речь – за руку, а себя – за язык; но – оттого-то я и чту того пьяного поэта (что на мосту между мирами); того самого – который-таки умел переругиваться и со всем питерским дождиком, и с каждою отдельной его каплей.

И сам в этот миг становился каплей дождя – упавшего вверх. Потому (сейчас) – то есть через многие тысячелетия (в прошлое, а не в будущее) почтим того поэта, почти замершего на мосту между миров; но!

Он (поэт) – может стать мифом, а может и не стать; а вот вам – которым преданием не быть (почти никогда) – скажу: (не) поклонитесь преданию! Разве что слова мои ничуть не отменит и другой правды: вам, которым преданием не быть (почти никогда) – (не) поклонитесь преданию.

Пусть будут и поклонение ваше, и не-поклонение – гордыми; но – отвечайте: за-чем?

А затем лишь, чтобы отказаться от гордости. Познать величие каждого экзи’станса; но – ещё и понять, что нет никакого величия.

Ибо и то, и другое суть страда, суть горькое страдание и тщетное старание (результатом которых оказываются старение и распад); а со-страдание есть плоть Мироздания; а смирение гордости суть его волшебство; но – которое (посреди недотворения) не отменяет ни старения, ни распада.

Тогда царь по царски сказал:

– На что мне предание – без этих людей, без порассыпавшихся на частицы (корпускулы личности) толпы? – и кивнул, указав, на толпу; царь кивнул на жрецов и на воинов и различия не сделал; царь по царски взглянул на толпу!

Быть царем означает – «не быть» эхом, составленным из причитаний и чаяний (сиречь – от-чаяний); «не быть» эхом, отразившимся от безразличного свода небес – (почти) означает первое наилучшее Помянутое Ильёй а «Атлантиде»: быть «никем», не существовать, не быть вовсе (а второе наилучшее – скоро умереть); но – ничуть не отменит другой лютой правды:

Быть царем означает – «быть» сутью царя, быть душою души (даже) всей этой порассыпавшейся на корпускулы толпы; потому – царь по царски вгляделся в толпу и увидел её (совокупную) душу; он так же по царски взглянул на воинов и на жрецов; но – не увидел он смерти, что пылилась под ногами босоногой толпы, под сандалиями жрецов и воинскими сапогами

Царь себя одного полагал попирающим смерть.

Потому – не увидел он девушки-смерти (что по женски затерялась в толпе); той самой (одновременно и прекрасной, и неприметной), что (в прошлом будущем) уже разговоры говорила с Ильей; но – нет для смерти времён; потому – вместо смерти царь увидел блудницу Шамхат.

Была она почти такой же, как в Санкт-Петербурге; даже в ипостаси блудницы была она прекрасна и казалась некасаема – как красивая стрекоза, что замерла перед красивым Богом.

Всё «её» – было только «её»: всё так же была она среднего роста и, как и прежде, звеняще стройна и (как и прежде) звеняще и непреклонно опасна; ещё – представала Великой Блудницей: не аскезой, а страстью обещала она повести за грани реальности (увести за жизнь и из жизни).

Но мы не пойдем за грань: я просто дам её описание.

Мы увидим земное: талию она имела осиную. Маленькими и нежными были ее ступни и кисти рук. Была она по пояс нагой, и ее сосцы пламенели столь невинно, что и без слов верилось: никогда не знала она ни чужих мужчин, ни чужой смерти – да и в своей не нуждалась!

Вот разве что грива её волос была, как и у всех в поголовно черноволосом Уруке, сейчас совершенно черна.

Люди, боги, цари и даже Сатир-Энкиду – все они равноправны! Или (что вернее) все бесправны перед великой необходимостью «быть» (то есть – заключены в свою видимость); все так или иначе (коли видим только земное) заключены в очертания; но – все, кроме неё.

Даже царь должен «быть», потому – заключает (даже) душу души в свои царские очертания смерти; но – сейчас вместо смерти он увидел Шамхат! Как будто на пыльную дворцовую площадь явился ветер пустыни.

Принёс он с собой песок пустыни: так ветер (призывом Иштар) напомнил Лилит о порассыпанном на корпускулы Адаме; но – (кроме этого) отдал в полное её распоряжение и тело храмовой блудницы, и душу её.

Ветер напомнил Лилит о себе. Ветер отдал ей – себя (в полное распоряжение), обласкав и обежав очертаниями; так же отдал ей и другие не особо живые вещи; но – что невозможно «нам», невозможно и внешним вещам.

Нет на земле всемогущества; но – Лилит о себе лишь подумала: и тотчас грива ее волос наполнилась ветром. Наполнилась принесенным Стихией Воздуха песком пустыни (стихией Земли). Наполнилась распавшимися на песчинки душами; зачем? А чтобы стала (над каждой корпускулой) неделимая душа души (каждой корпускулы).

Грива её волос – возлетела (тогда как волосы прочих в толпе человеков остались спокойны), их кажущаяся чернота потянулась к Черному Солнцу: (на)стал к её волосам возвращаться их исконный цвет.

Огненными стали они. Они уподобились (или – пламя уподобилось им) прозрачному огню безоблачной летней грозы; казалось – вот-вот на иссохшую землю обрушатся перекинувшиеся в водяные капли песчинки; казалось – порассыпавшаяся на части пустынная Лета действительно станет и живой, и мёртвой водами жизни!

Такой Орфей ее и увидел. Когда смотрел на нее глазами царя.

Теперь – по царски он мог (чтобы потом не назвать её своею ошибкой) спуститься за ней в преисподнюю; теперь – он мог бы по царски заявить ей:

– Только лишь для меня твоя лютая нежность! – он мог бы (теперь) опять и опять пойти за своей Эвридикой – ибо кому, как не ученику музыканта, идти за нею в аид?

Царь Орфей! Так доколе страданию – ещё больше страдать? Ибо я (наблюдающий за поединком царя с прокаженным) – вовсе не царь, и нет у меня Эвридики (которая «эври» – «дике», нахождение должного); я не царь есмь и весь – в поиске должного; я не царь и (спустивший в её преисподнюю) неизбежно посмотрю на блудницу и её потеряю.

Царь Орфей! Что есть истина, царь? Разве она – в твоей царской необходимости «быть»? То есть – быть «бытием» (ибо должное – до’лжно искать бесконечно); твоя царская необходимость есть великое равенство, перед которым равны и люди, и боги; но – не ты, мой царь, этому миру гордыня и обособленность.

А я (ученик музыканта) и она (моя недостижимая Первоженщина).

А в Элладе, меж тем, ничего не менялось: и музы всё так же следовали вослед Аполлону, и Дионис (глумясь над степенностью) лгал миру своей правдой: что истина – и в вине, и вине (имеющий душу всё верно услышит); молча стоял Орфей на своем берегу и не был он больше царем; но – был сейчас больше царя.

Был таким музыкантом, что (даже) почти не дышал, а река (за него) шелестела дыханием; но – на другом её берегу стоял прокажённый.

Тоже был – как символ распада (изнутри – вовне), каким Орфею ещё только предстоит стать (если менады не спасут его от распада – именно тем, что растерзают – сами); но – прокажённый отнял флейту от (изъеденных родами музыки) губ.

Орфей (на своём берегу) – молча сжал арфу (даже не помня, как она оказалась в руках); не помнил он и того, как (и почему) её струны запели; но – одна из них сразу же лопнула (с воплем).