Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 55)

Всего этого юный Орфей (хотя был извещён об обрядах) ещё не ведал. Он просто проходил и (не задерживаясь) прошёл мимо.

Ему ещё предстояла вторая встреча, где решение будет приниматься о нем самом. И только потом будут у него настоящие песни и – его неудачные (за моря) хождения: за Золотым Руном в Колхиду и за Эвридикой в Аид.

Встреча – произошла, когда он спустился в предгорья и радостно зашагал берегом неширокой, хотя и в меру бурливой реки. Именно в этот миг (что в последнее время с ним часто случалось) слух у него опасно обострился – потому он не стал слушать всё бурления вод; но!

Зато он различал в её гармоническом хаосе каждую ноту.

Прежде (и превыше) всего Орфей – слушал своей обостренной душой именно тишину, парящую поверх водяных брызг; и слишком хорошо это у него получалось – настолько, что становилось бритвенно-опасным для тонкого полотна иллюзорной реальности мира.

Был он юным и нищим и – будущего (так, как оно понималось людьми) не имел никакого; но – это было единственно верным ему: в самом деле, зачем ему бесконечное повторение бесконечно однообразного будущего?

Ведь он уже обладал всею огромностью прошлого; но – вот только ещё не было у него ни зелёной воды морей (перекинувшейся в зоркость глаз), ни мифических героев – в попутчиках и сотрапезниках, ни ждущих их всех сладкоголосых сирен со стальными когтями.

Не было у него и кровавых и пьяных менад Диониса – которым ещё только предстоит певца растерзать.

Только арфа арфа на тоненькой бечеве была у него – закинута была арфа за спину; и не говорите мне, что за спиною носят только гитару и крылья (см. надгробный памятник Высоцкому); не говорите мне, что арфу носят (обернув в тряпицу плоти) – в котомке (этаком мешке плоти и костей) рядом с хлебом, сыром и надкушенным яблоком: и то, и другое – и верно, и неверно; но!

Ничем не напоминала орфеева арфа слабых крыльев цыплёнка.

Хотя и был он, по сути, ребёнок. Далёкий от созревания, далекий и от зрения, и от звука; зато – сколь мало в нём суетной скорби по самому себе; что до прочего-прочего-прочего – то созреет и он для жизни и смерти (как они сейчас созревают в нём).

Река, шелестя и немного бурля, бежала с ним рядом и стремилась в долину. Там она готовилась стать пусть и не великой, зато в меру спокойной и величавой – ничего большего в этой проточной воде не было и быть не могло; но – в её умеренности были благоволение жизни и смерти.

А так же обещание будущих благ – будущей маленькой власти над собственным сердцем.

Спокойно шёл отрок; или – казалось или могло показаться: сейчас перед нами спокойно идет юноша; дальше – больше: сейчас перед нами (казалось или могло показаться) идёт зрелый мужчина и зрелый мастер (готовый бесполезно спуститься в Аид); казалось (и было совершенною правдой), что никогда не побывать ему старцем.

Спокойно шел Орфей к своему морю; ничего ещё у него не было – полностью пребывал он «никем».

Тогда и повстречался на его пути прокажённый (тот самый, конечно); но – со всей постепенностью: сначала (опять же, начала – конечны) Орфею был дан его (невидимого прокажённого) невидимый голос:

– Остановись, странник! Послушай меня.

Эти простые слова прозвучали удивительно просто – вплетаясь в мелочное бурление реки; но – они тигриным прыжком перенеслись через реку; они – как тяжкая глыба обрушились в воду; казалось – тогда мелкая речка перекинулась в Лету и облеклась ее влагой; но! Понимай, кто ты есть, человечек.

Понимай – и испей летейской воды (и сразу забудь свою внешнюю жизнь); принимай – сколь безумной бывает борьба за саму возможность – быть (целым собой); сколь безумной бывает борьба за грядущее (настоящее), которому – быть должно; но – которого не было.

Понимай и – забудь, сколь чудесен сам этот безнадёжнейший шанс: бесконечно добывать из Аида волшебную тень Эвридики! Бесконечно – псевдо-Адаму, причём – бесконечно волшебной музы’кой (и несказанным голосом) вести за собой псевдо-Еву; за-чем? Не за-тем же, чтобы близостью с ней рождать и рождать себя в смерть.

Принимай и (всё равно) – испей; понимай – ожидать, что в псевдо-Еве проснётся Лилит – бесполезно! Лилит никогда не засыпала смертью иллюзий; так за-чем?

А за-тем, что иначе (без подлости) не можно. Ведь только так и возможно (остаться собой) – ни единой долькой не отступаться от безнадёжной чести (человеческой участи): только так превосходим мы, смертные, конечное бессмертие ничтожных богов.

Услышав голос, юноша поднял глаза – и взгляд его сразу же принялся спотыкаться: там за рекой (в отличии от каменистого берега, на котором был юноша) млели теплые мирты и плыли сладкие ароматы; но – показалось: именно в эту (поверхностную) сладость обрушилась глыба мерзкого голоса.

А ещё – именно там стоял прокаженный.

Главное – он был огромен и огромно стоял. Высок был и словно бы раздвигал пространства. Мощен был напоказ – словно бы для того, чтобы раздвинуть обрушенные своды миропорядка, неисчислимые усилия действительно требовались; был он в лохмотьях, дабы от взоров скрыть тело, которое было изъязвлено: всё в белых наростах гнойных подтеков.

А так же – мощен был запах, идущий от тела (которое плотно прикрыто тряпьём): его не могли заглушить ни мирты, ни само мироздание гармоничного Хаоса, что было представлено бурливой водой.

Через реку, конечно же, вонь разложения переплыть не могла: но – её осязали глаза. А ещё – кисти рук прокаженного неизбежно оказывались открыты (словно рваные корни на склоне оврага).

А в руках прокажённый сжимал нежную флейту: руки были могучи; но – на коже рук видны были белые пятна; умирание прокаженного – будучи почти бесконечным, каким-то образом не являлось хулой ни на уязвимую плоть, ни даже на человеческие искусства. Было оно – скорбным признанием тщетности человека.

При всём при этом прокажённый не был адептом смерти.

Души многих людей сходны с песком – на котором человек тщится выстроить новую душу: душу души – иные ещё и сравнивают свою душу с чащобой (вспомним дорогу Павола и Храбра); но – аналогии эти суть суета сует: самооправдание своих поисков поводыря.

Таким «ищущим» суть наилучшее: быть никем и не быть никогда, или же – поскорей умереть (смертью – которой нет; которой – просто не может быть); оттого-то и сладостно смертным заиграться с несуществующей смертью; но – чем сейчас мог бы заиграться ученик музыканта?

Ведь (всего лишь) увидев нагую флейту-тростинку в изъязвленных руках, Орфей прежде всего содрогнулся (от отвращения); не мог Орфей не спросить (нарушив все и сразу данные обычаем предков правила приличия):

– За что ты наказан богами, несчастный?

Он и сам устыдился своего невежества; но – Орфей торопился: вновь хотел ощутить благолепие жизни, потому – оправдывал свое сиюминутную грубость тем, что (всего лишь) называет вещи по имени.

И ему – почти удалось оправдаться; но – именно на это самооправдание (вдребезги его расплескав) вновь обрушился голос прокажённого, похваливший «такого» Орфея:

– Хорош! Вижу – суровым истинам мира ты совсем не причастен; вижу – только мнишь о себе; но – тебе причаститься придётся. И увидёть – придется. Глаза не умеют не видеть. Душа не умеет не знать.

Орфей – «такой», каков есть, оказался (как рукой повитухи по попке) остановлен в реальности мира (не дали уйти в безучастность); но – оказался и сам оскорблен высокой снисходительностью услышанного

Он счёл (бы) его помрачением прокажённого ума; но – не мог (повторю, не дали сбежать в забытье); тогда он (от безумия мира отгородив себя собственным именем) был принужден представиться:

– Я Орфей, сирота и подкидыш, ученик музыканта. Несчастный, ты мне не подскажешь, где играть собираются свадьбу? Чтобы мне, на ней поиграв, получилось заработать на хлеб.

– Ученик? Заработать? Тебе? Ха-ха-ха!

– Не смей насмехаться над моим сиротством, несчастный! Знай, что уже говорят обо мне: что я сын бессмертной Калиопы – стало быть, сирота я только по людям, а не по богам; впрочем, бессмертия богов нет у меня, – здесь ученик музыканта (увлёкшийся было своим представлением) успешно опомнился и удивился:

– Несчастный! Что молчишь и смеёшься? Назови и ты своё имя.

Сказал – и сам же набычился (ах, как это невместно утончённому ученику) неудержимым гневом: он ясно представил, как этот самый первый в долине его собеседник (уже – собеседник!) будет на законный его вопрос лишь молчать и насмешничать, будет бросать через реку (и через всё мироздание) своё пренебрежение ему прямо в лицо – как будто знает за ним какой-то постыдный поступок.

Сказал – и опять был готов повторить; но – сдерживал гнев (как быка, что когда-нибудь вспашет поле Колхиды – дабы взошли зубы дракона); сказал – и не стал размышлять над видимой мерзостью мира: неужели гнилые руки насмешника состоят в родстве с тоненькой флейтой?

Или всё-таки – стал? Ведь тогда и голос его (что переплетён со зловонием) – сродни млеющим теплым миртам; но – тогда и голос самого Орфея причастен любому гнилью его собственной (будущей) жизни; а иначе и быть не могло: ибо – верили греки в трагическое ликование каждого мига.

Верили, что (со времен Прометея) все лучшее в человеке откуплено у Хаоса и разложения (ведь и боги торгуются, отодвигая сроки) Напрасными Надеждами.