Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 57)

Она – не более произнесенного имени, лгущего правдой; но – может ли человек возражать именам? Причём – первым именам, что были даны и вещам, и душам вещей ещё Адамом и Евой?

Разумеется, не может, но – тщится и тщится «возразить» им («своими») именами Напрасных Надежд.

Иногда у него (человека) – «почти» получается.

– Погоди! – закричал (причём – опять-таки молча) Орфей. – Где ближайшая свадьба? Я буду играть.

Незваный собеседник восхитился такому (слишком человеческому) «возражению»:

– Которая из ближайших? – и при этом флейту он на миг у мертвых губ задержал и сказал ему (чуть поощряя):

– Хорошо! Для начала сыграй на своей! Я солгу тебе правду твою.

Вновь флейта прокажённого взлетела. Сдвинулась в сторону ветхая ткань тряпицы. Губы, что были съедены бесконечною болью, припали к тростинке; и явилась мелодия, и поплыла через реку, и (к Орфею приблизившись) сказала ему (смысл принеся поверх звуков), что не ведает он лютого милосердия богов!

И не ждёт его ни от Диониса, ни от Аполлона. Так (дыханием жизни его к себе приковав) связала музыка Орфея по рукам и ногам; но – тогда и он изменился: перестал подчиняться маленькому себе; сам он стал ритмом и стал он гармонией.

Его ноги стали сами собой и руки его стали сами собой – стал он против воли плясать!

Поначалу плясал он – медленно, припадая и приникнув ступнями души к каменистой почве берега речки; поначалу плясал он – за-медленно: всем собою приникнув к берегу реки миротворения; но – потом убы’стрился, потом – стал неистово быстр (ногами кренделя выплетая в тысячелетнем пастушьем танце).

Загорелся Орфей. Жадными стали его ладони. Душно стало ему посреди мелодии. Его губы сами собой стали лобзать воздух, который – стал вдруг солон и густ, как пролитая издревне кровь.

Орфей не лишился рассудка; но – от него отошел (чуть поодаль): стал видеть грядущее! А оно ему тоже (почти что) солгало.

Он увидел, что грядущая ночь – наступила (а быть наступлению сему – через годы); он увидел, что именно «этой» ночью ослепло для настоящего зоркое сердце Орфея: сердце Орфея забыло, что было оно «успокоено» неудачным сошествием за Эвридикой в аид!

Прославленный певец и музыкант забыл всё ответы (и то, почему примирился со своей неудачей); но! – оно помнило (сердце), что днём он смотрел на любимую (вожделенную) женщину; помнило, что (словно бы) легко прикасался он к её душе плоти – плотью своего сердца

Что не нуждался ни в руках (дабы руки не могли осязать осязанием), ни в сладостных звуках магической арфы (чтоб вязать по рукам и ногам романтическим бредом иллюзий); но – казалось ему: имеют значение и её внутренний «мир», и их плотское «единение»! Что нет ничего выше «этого».

Только в этом «единстве» человеческое существо (слишком хаотическое) становится тростинкой, наполненной «смыслом»; но – казалось бы, ведь Орфей и без обладания плотью (своей и чужой) был неисчислимо богат.

Оказалось: зачем ему «это» богатство – без её внешней плоти и без её внутреннего мира? «Ни над чем»! Он не думал «совсем», зато – вожделел.

Он смотрел на неё наяву и видел её «образ» – как во сне (или предвидел единственный образ, в ней безнадёжно сокрытый); он смотрел на неё и видел чужую жену, что стала ему больше жизни «желанна»; но – как же она («умница») над похотью его насмехалась:

– А не будет мне скучно с тобой? Ты не будешь неловок? Будешь ли ты осторожен и нежен?

– Буду! – искренне лгал музыкант.

Она – продолжала дразнить. Продолжала (по пальцам и оценивая) считать будущие наслаждения. Продолжала пугать и (как бы) пугаться:

– Расскажи, скольких женщин ты знал (не поминая свою Эвридику – ты ведь её упустил) и, главное – скольких не знал? Расскажи, что теперь никого из них не вожделеешь так сильно, как меня. А ещё расскажи, как о нас никому не расскажешь; особенно – мужу.

– Никогда. Никому, – лгал и лгал музыкант (многих песен волшебных слагатель), постигший давно (ещё в путешествии за Эвридикой в Аид), что многих истин дороже бывает (ибо смерть только внешне бывает высока и чиста) высокая и чистая ложь – коли мир возвышает над прахом.

Но так (до конца) не постигший, что не надо бесконечно оборачиваться в поисках правды (бесконечно-однообразны только иллюзии); но – как же не обернуться? Ведь «эври» означает «искать и найти»; впрочем, ложь тоже смертна.

Впрочем, сейчас эта смертная женщина-ложь приняла такой, вид, как будто ещё колеблется – как будто смерть есть колеблемая тростинка! Потом она показала, причем – с природным умением, что вот-вот решится; потом показала, что решимость её оставляет; потом – показала ещё один «окончательный» образ.

Она «повторялась» ещё и ещё (в прошлом и будущем); причём – всё было чистою правдой; причём – каждый её образ был правдив и невинен.

– Хорошо же! Прямо сейчас я пойти не могу, я сначала должна перед сном ублажить его, скареда, – она ловко увернулась от рук музыканта. – А вот в полночь, быть может, я пойду за водой (тебе ведом далекий источник). Там привольно, на рассвете там птицы поют. Тебе, музыканту, полезно послушать.

Он, конечно же, знал. Он смотрел и – не видел: была юной она, эта смерть – ничего, кроме юности! Он молчал и не плакал: была стройной она – ничего, кроме страсти; но – он страстно желал и не знал утоления.

Была лживой она – ничего, кроме лжи; но – он и сам был искусным лжецом, эпигоном (гр. epigonos – рожденный после: последователь какого-либо научного, политического, художественного направления, лишенный творческой самостоятельности и оригинальности) Напрасных Надежд.

Он – жил за счёт того, что убеждал других в вещах (для него – почти несомненных): что вечны любовь и юность, и вечно и неистребимо искусство – никакого другого именно здесь и сейчас не нашлось у него разрешения.

Здесь и сейчас разрешение (себе) – изолгать «всего» себя: лгать о себе и лгать самим собой – возомнилось свободой (от должного)!

– Да, быть может, приду, – так ему женщина-смерть говорила и добавляла:

– Да, наверно приду.

После, смехом смеясь (вослед живому дыханию), она добавляла еще:

– Я боюсь, что потом оба мы пожалеем об этом; но! Ты будешь меня развлекать?

Он – поклявшись, правду солгал о себе: что он (музыкант) всегда находится под присмотром богов; он – поклявшись, солгал, что без эроса люди были и навсегда (бы) остались животными, простыми похотливыми козлами-сатирами – никакого отношения не имеющими к воплощенному Сатиру, в себе воплотившему глиняный Хаос!

Но из этого Хаоса (то есть – из Зверя) он, Орфей, ей вылепит «миротворение».

Дальше-больше! Он обещал ей все о себе рассказать: обещал рассказать о судьбе, обещал ей Аид и Олимп показать – обещал ей музы’ку! Дальше-больше: обещал смиренно её расспросить (Боже мой, расспросить и – смиренно, то есть «быть с ней» в смирившемся мире) о любви; но – даже смерть над ним поначалу (не) рассмеялась:

– Хорошо. О любви я тебе расскажу. Уже вижу, как ты удивишься.

Потом смерть (не) рассмеялась опять; но – иначе («почти» совершенно):

– Ты, я слышала, тень не сумел увести за собой из Аида? Так сейчас я пойду – ты не ходи за мной тенью. Ещё малое время побудь, мой Орфей, терпелив.

Он поклялся, солгав, и – она, усмехаясь, исчезла; он остался и был как бездонный кувшин – на её плече; но – из (тех) кувшинов кувшин что – вот-вот соберётся набраться (и – не наберётся) воды: так решил он набраться терпения!

Очень скоро сделался буен (и до срока помчался к источнику); жаждущей горстью (как сквозь пальцы песок) он вырвал себе у источника ломоть воды (причащаясь плоти воды и крови воды); но – вода н летейской была, и он не забылся; но – его сердце (немного омытое) словно бы даже остыло (совсем ненамного): он сел и он встал, он пошел и вернулся, потом хотел лечь и как бы попытаться уснуть – чтобы она, придя, разбудила.

Не уснул. Но пришла. Он вскочил ей навстречу. Словно ветер он её подхватил. Взял её на ладони свои. И упал с её плеча принесенный кувшин и разбился. Она тихо смеялась. Он всем сердцем вдыхал её смех.

На ладонях своих он понёс ее (и не унёс): он коснулся грудей – и сосцы, как цветы, распахнулись навстречу губам! А потом – она вся распахнулась. Тяжела она стала в ладонях. Она, как горячая кровь, закипела и – кипя между пальцев его потекла-потекла и упала на землю; он упал вместе с ней.

Он упал – на неё, чтобы в ней утонуть-утонуть-утонуть; утонул – тотчас грянули громы: ясно стало как днём. Белым стало затмение ночи – это были факелы: множество факелов – в руках многого множества рук; факелы – обступили и полыхнули.

Пространство – перетекало в самоё себя: не стало времени; яростный свет факелов стал (везде) и взметнулся (везде), и перекинулся в женские опьяненные визги – в топот множества ног, в ярость множества женственных глаз (что насквозь прожигали соитие любовников).

Захотел он вскочить и спастись – захотел он от нее оторваться; но – она не позволила. Немыслимо сильной стала она.

Немыслимо непобедимой стала эта женщина (эрзац Великой Блудницы); но – не Орфею её побеждать: ещё долгие столетия разделали Орфея и некое дивное прозрение, воплотившееся в воскликнувшем человеке: «Ад, где твое жало? Смерть, где твоя сила?»!

Именно эта сила и это жало были Орфею предъявлены: женщина вновь его проглотила, беспощадно обвивши ногами и когтями вцепившись.