Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 53)
Мимо и навсегда пролетевших лет – их (тоже) как не было; но – Стас всё еще стоял перед окном в бесконечность. Окном своей пустой комнаты. Яны больше не было – как не было и раньше; но!
Теперь он знал, что теперь – не просто навсегда, а – не было и тогда, когда он (почти) полагал её своей: всё его прошлое с ней стало иллюзией (он лишь мнил, что тогда с ним что-то было, а прошлого – не было).
А ведь порой – с ее легкой руки, он уже (за себя самого забегая) полагал себя более чем полубогом, ибо – ничто в мире уже не способно было его утолить; и вот теперь он (даже не отвернувшись) словно был отстранен от окна в бесконечность (окна своей пустой комнаты); он был отстранен и увидел себя (со всей своей присвоенной волшебной властью) ничтожным.
Но до сих пор не начал понимать, что ещё в «Золотой Рыбке» получил своё «всё».
Голые стены вокруг него; но – стоят по квадрату (как четыре строки: «от Синода к Сенату»)! Копятся тени в углах – собираются неуспокоенные души тех людей, которые за шесть лет с ним и с «его» Лилит повстречались – собираются те, которым была (ими обоими) предъявлена мера.
Которые – не вынесли подобного предъявления (а теперь и он – самого себя – не вынес из ада).
А тогда (по первом возвращении из неопределимого ада – «Золотая рыбка» не в счёт) для него «всё» продолжилось на заднем сидении «вольво»: машина по-прежнему визжала резиной на поворотах и неслась вниз по горному шоссе. Его душа вернулась к нему, и он открыл глаза.
Она была за рулем. Не обернувшись, спросила:
– Ты жив! Хорошо ли тебе?
Потом она пояснила:
– Потому говорю, что в покорных стадах (даже если бегут за тобою, ища свою пропасть) нет ничего хорошего.
Он – ещё не ответил. Он ей (бы) и не ответил – даже если (бы) мог это сделать. Даже если (бы) висок его оказался сейчас пуст, и не пульсировала бы в нем ледяная игла. Потому – не оборачиваясь, Яна ему улыбнулась, и он (в-новь) увидел эту невидимую улыбку.
– Итак, мой господин! Ты «никто» родом из Санкт-Петербурга? Забери меня туда и с собой, я хочу узнать этот город.
– Хорошо, я заберу тебя с собой, – он было позволил себе толику шутливости в голосе; но – тотчас его голова раскололась! Ледяная игла в виске стала огромна и поделила висок на «инь» и «ян», причем – навсегда.
Но он так ничего (почти) не понял; он так (почти) ничего и не вспомнил. Ни явившегося Сатира, ни своей маленькой смерти, ни того, как потом подошла к нему, распростертому и (не)уцелевшему, обогнув неостывшие темные кляксы бандитов, самая прекрасная и самая ненадежная женщина.
– Петербург, новый город в сумраке и на краю, я пока что знаю о нём лишь понаслышке. Быть может, именно ты по этому краю меня проведёшь, человечек, коли не сорвёшься.
– Нет, конечно же, не сорвусь. И тебе помогу удержаться. Я хочу видеть тебя живой и моей, – сказал он глупость и не успел о ней пожалеть, ибо – она успела (не) простить; (не) обратила она внимания и на то, что говорил он – вслух.
Он преодолел свой полу-распад (надвое) и спросил:
– Рядом было огромное, кто-то или что-то, скажи, что это было?
Она повела плечами, но он был упрям.
– Хорошо, я отвечу. Пересядь, садись рядом. – и она надавила на тормоз – так, что под колесами задымился асфальт! Чуть помедлив, он вышел. Вздохнул, потом замер, уже не дыша и не видя ее лица; но – угадывая.
Она ждала. Но он ещё немного помедлил, лишь потом сел.
Машина полетела. Он ждал.
Это и был тот самый страх, что я обещала тебе показать. Теперь ты видел его настоящее лицо. Постарайся о нем поскорей забыть (отодвинуть от себя сроки), поскольку для тебя страх – бесконечен, – сказала она; но – ещё как будто смутилась.
Страх есть порождение первородного греха. Страх, которому она (по определению) должна быть неподвластна, и порой над нею (частично: из необходимости иметь дело с псево-реальность) уверенно торжествовал.
Вот и сейчас где-то впереди и не-далеко от них (в капоте), как саблезубая сытая «тигра», урчал и мурлыкал мотор.
Потом, на полном ходу и перед следующим крутым поворотом, её руки вдруг оставили руль, и она к нему обернулась.
Я позвала Зверя – для тебя; но – и мне пришлось взглянуть. Я хотела позабыть, что у страха нет и не может быть одного зрителя, и он приходит – либо ни к кому, либо – ко всем, – сказала она, как бы извиняясь за испытания, что ему уже пришлось пройти (и что только еще предстояли); но!
О гордыня мужская! Он безучастно смотрел, как мчится их неуправляемая машина и как ловко вписывается она в повороты.
– Больше подобного не повторится. Я всегда буду тебя предупреждать и честно отвечу на все вопросы, – сказала она еще, привычно солгав (известно, что можно лгать правдой); но!
Он не видел её глаз. И не потому он (почти) ей поверил. И (ровно три или шесть лет) продолжал ей верить. И не чувствовал себя лишним; но – не теперь.
Теперь (в Санкт-Петербурге) он отвлекся от теней, что копились в углах. Он сказал очень тихо – её голосом и словами; но – были лишь голос и слова. Не было её воли к власти:
– Я жив или почти жив, и мне не хорошо.
Более он не медлил. Он вышел из дома. Он сделал жест, и такси, скользившее мимо него, споткнулось. Тогда (и только тогда!) он увидел, что петербургский рассвет уже наступил.
Он взлетал по обшарпанной лестнице. Он переступал через множество ступеней. Он замер перед бронированной дверью, доставая замысловатый ключ; но – опять ничего не успел! Дверь сама перед ним распахнулась.
– Проходи, – спокойно (и в голос) сказала ему Лилит (всегда прекрасная и уже нескрываемо чужая); потом Великая Блудница повернулась и пошла, а он закричал ей вослед (сам понимая, что вполне безнадежно):
– Подожди!
– Потом. Всё для тебя будет – потом. А для меня всё – теперь: мой мир умирает. Здесь и сейчас.
Немного смешавшись, он шагнул за ней в комнату. Где Илья всё еще спал в своей смерти; но – ему (наверное) снилось отсутствие бесконечных повторов одного и того же: рождения в смерть, ведь сейчас рядом с ним была Лилит!
Но вот уже и Стас шагнул в комнату, и зашагал (на негнущихся ногах) прямо к нему.
Стас озирался и крутил головой, и не узнавал привычного миропорядка. Он озирался и (словно бы – везде) видел Илью. Человека, что всеми (бывшими и не-бывшими) жизнями и смертями мира спал (пребывал в малой смерти) посреди мирового праха.
Потом – Стаса словно бы отшвырнуло обратно – в бесконечность повторов: и опять и опять он (с окаменевшими коленями и с негнущейся выей) входил и шагал – и начинал видеть смертью уснувшего человека: того, кто действительно (а не в своем самомнении) мог бы из праха восстать и встать рядом с прекрасной и смертоносной Лилит.
Но тотчас бы явилась не менее прекрасная смерть – вместе с несокрушимым Энкиду, зеркальным отражением героя Гильгамеша: никакие двери не остановили бы Зверя – он просто пальцами смял бы любую броню как бумагу; вот так-то.
И опять, и опять Стас шагал, бесконечно озираясь. Всё компьютеры, факсы, всё картины по стенам (живопись скупа и современна) и опять, и опять он пришел и увидел, и сказал (не ведая что говорит):
– Вижу, твой мир не так уж и плох.
Она тотчас с ним согласилась, причем – без обычной усмешки:
– Да, так он и выглядит.
Он поднял левую руку и коснулся виска, и не нашел там ледяной иглы. Тогда он (как бы вместо неё) усмехнулся, и окончилось для него время притч. Он (очень просто) сказал:
– Так чего же ты хочешь?
Она сказала не менее просто:
– Его.
Он даже не дрогнул. Он промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей – той, что его вернула из мёртвых; но – ведь и она все свои неисчислимые века изменялась и изменяла (и в этом была не-изменна). Конечно же, она на него даже не взглянула; но – смотрела ли когда (вообще)?
А сейчас и он не смотрел на нее. Усмехнувшись, она испытала его:
– Отдай ему свою жизнь. Пусть живет вместо тебя.
Не удивившись, он ответил:
– Ты, верно, ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли; но! Я не знаю его, а теперь и не хочу узнавать. И я не его мать, что рожает человека в муках (и в смерть).
– Да, ты не его мать.
– Верно, хочешь, чтобы снова я пошел за тобой долиною смертныя тени, и ты бы его с собой привела, взамен оставив меня.
– Да, я хочу.
Тогда он стал читать вслух (совсем как давеча Илья) неизреченные строки: