Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 40)
Ничего не сказала она: она хорошо понимала, что любые ответы её (да что там ответы – само молчание её) обязательно будут многожды перетолкованы; кем? А самим мирозданием, сейчас к происходящему пристальным.
Недолгой была тишина. Разве что – вечность успела (бы) пройти и вернуться; но! Успела (при этом при всём) улететь и вернуться лишь случайная ласточка.
И опять спросил у Великой Блудницы человек Энкиду:
– Кто ты, что сумела такое со мной совершить?
– Я (не) из тех, кто вершит и совершает, сам будучи не завершён. Всё, что случилось с тобой – это дело (перетекшее в тело твоё) только твоих обладаний; я лишь зеркало и не ведаю, что и как по силам тебе (самому) о себе узнавать.
Изумился бывший Сатир. А человек Энкиду стал просить:
– Велика твоя сила! Раз уж ты – такова, верно, можешь сказать мне, как жить дальше?
– Просто – жить? Или (даже если) – не полностью жить; этого хочешь? И решишь хоть к чему-то стремиться? – могла бы сказать она; но – она (женщина) ничего не сказала, он ответил и сам.
– Жить – это мне снова и снова (телесно) тобой обладать; и чтобы сама (по себе) приходила музы’ка.
– Не жена я! – могла (бы) блудница сказать. – Я из бессмертия Хаоса (не) родила тебя в смерть (или, и’наче, Космос); далее (от альфы к омеге) изволь двигаться сам.
Но Лилит отвечала иначе (о том же):
– Ты не знал: это царь Гильгамеш повелел мне предстать пред тобою нагой и отдаться! Это царская воля – тебе стать человеком из Зверя. Царь не может не ведать, что творит его Слово и Дело; но – отдав тебе своё тело (и твоё – забирая), я ответила силой на силу.
– Что же мне делать?
– А ступай-ка царю Гильгамешу; ведь отныне и навсегда спасать мир от последствий решений людей – исключительно царское дело! Ступай-ка к царю; быть может, на этом пути и музы’ка отышется.
Так свою лютую правду сказала Лилит, а после итог подвела:
– Ступай в город Урук (то есть – к людям), человек Энкиду; здесь выбора нет у тебя.
Произнесла она свой приговор; причём – любому (жаждущему прозреть) человеку и взяла за руку (своего Энкиду); и пошли они, и пришли.
Гильгамеша застали во время священного пира. Поедал Гильгамеш жертвенное мясо и священную брагу пил. Стояли вокруг Гильгамеша жрецы. А вокруг жрецов воины стояли. А еще вокруг дворца собралась большая толпа простого народа.
И не нашлось Энкиду и Великой Блуднице простора и места среди воинов, жрецов и простых ротозеев – а ведь оба они уже всём этим были, составляя как бы тело и душу народа (и даже всего человечества); но – встретило их то же самое, разве что в разделении на персональные атомы.
Разве что (поверху) царь был добавлен (как Слово и Дело).
И тогда (лишь тогда) отпустил Энкиду руку блудницы и шагнул сквозь толпу ротозеев; и сквозь воинов прошёл Энкиду (как серп сквозь пожухлую траву); и сквозь жрецов прошёл (разметав все их теодицеи как опавшие листья).
Шамхат, чьи глаза в этот миг (встретив столь суетную помеху на пути к Гильгамешу) стали исчезающе прозрачными, просто вошла следом. Тогда и умолкли звучавшие вокруг царя ритуальные бубны.
Перестал Гильгамеш пить крепкую брагу и властно взглянул; причём – царь оказался наглядным позором двойной своей стражи ничуть не смущенным; он (всего лишь) взглянул на пришельцев и вестников новой эпохи и вопросил:
– Невежды, вы нарушаете пир; что вам нужно? – меж тем, слишком тихо (а не громоподобно) прозвучали эти слова; показалось, что сами слова заробели; ибо – робели слова перед (не ведавшей грехопадения) Перворожденной!
Но не так тишину истолковал человек Энкиду: бывший зверь, перекинувшись в слабую плоть человека, стал уметь продвигать эту слабость – продолжая её в самые разные человеческие приспособления ума (например, в сарказм и насмешку); облекшись в человека, стал Зверь превышать человеческую природу.
Сказал бывший Зверь:
– Ты – царь Гильгамеш! Но ты (царь Гильгамеш) не только самолично не сразился со Зверем, ты и ещё и обычную подлость (не по рангу царя) совершил: послал ко мне человека с ничтожной душой (адепта Дикой Охоты)! Такого охотника до всего, что ему (по природе его) недоступно.
– Какого – такого? Люди все таковы, – мог бы царь вопросить.
– А такого, с кем боги совершают, что восхочется им. Такого, кто сами себя оглупили; кому царь (да, именно ты, Гильгамеш) даёт даром человечие счастьице надрываться в полях; кому даром дано в их постелях потеть, чтоб плодились; кому даром дано насыщаться едой или пить до упаду; домоседами и мореходами быть дозволяется; дозволяется быть и учёными (по размеру слепого ума); но – ещё ты послал мне блудницу.
– Ну и что?
– Посмотри! Бывший Зверь пред тобою.
– Ну и что?
– От моей лютой правды (что есть Зверь в человеке) никому не уйти, – мог бы так подытожить человек Энкиду свою речь; он, на деле, всего лишь (с дикой охотой) постарался над царём поглумиться (что выглядело как вежливое зачитывание приговора перед жертвами Ипатьевского дома)!
Не говорили ничего ни царь, ни зверь, ни блудница; но – они и так всё про всех понимали. Потому – царь всего лишь смотрел, что дальше должно совершиться. Видел он, что Зверь стал человеком.
А ещё видел он, что утратил Зверь свою власть естества; но – тому, что лишился Сатир своей музыки, значения царь не придал.
А ещё была эта Шамхат, что стояла поодаль. На царя словно бы не смотрела; но – прозрачными от гнева глазами царь сам смотрела на неё. Она и есть итог и причина всему (как ошибочно царь полагал).
Всё решается – над, а не под. Источник власти царей – над царями, источник силы богов – над богами. Если думать, что перед тобою причина: ты ошибся, причина – над этой причиной; царь, однако, решил.
Сосредоточившись на загадочной (Перво)женщине, царь предопределил все проблемы морального выбора на тысячелетия вперёд.
Для него (как царя над людьми) всё это сиюминутное «здесь и сейчас» становилось исключительно делом частным и тоже сиюминутным (то есть именно личным). Личным делом каждого Адама, который (почти) беспробудно спит под личиной любого мужчины.
Потому – царь сказал:
– Да, я так поступил: полагал, что отдал лишь блудницу; да, всё это в обычаях времени, в блудодействе камланий жрецов и (неумелой) жестокости нынешних воинов; да, я так поступил, как сын века сего! А теперь я её (как царь века сего) у тебя забираю обратно.
Сам не ведал, что говорил (либо ведал, но – переступал: царский дар означает, что царь дарует – как дыхание жизни вдыхает – часть своей царственности и навеки связует и себя, и того, кому дарят); царь продолжил:
– Надеюсь, ты понял меня. Ты отдашь её мне.
Энкиду показалось, что исчезла у него под ногами плоская земля (ибо – выдернули из-под нее китов или какую-либо другую основу), и в возникшей вокруг (ибо основы – всюду: что вверху, то и внизу и по бокам, и впереди, и позади) пустоте неслышно (но камнепадом) надвигается на него уже не царский, а божественный смех:
– Смех над грехом-ха-ха! Над святостью-ха-ха!
это были стихи, почти точная цитата из творений того поэта на мосту в Санкт-Петербурге.
Что дальше? Ведь всё сказано. Как бы кто не поступил, всё равно всё будет неверно. Ибо неверно начатая работа может длиться сколь угодно – нет ей верного завершения.
А что человек? «Чьё тело есть рубаха для души; а что же далее – во что оденем тело? Что будем рвать на звезды и гроши? Ведь я не человек– нагое дело, нагая функция! И без меня пусты все одеяния жестокой наготы.» (строчки того же автора)
Ибо – завтрашняя моя душа есть центр того круга. Вокруг моей завтрашней души танцует (и об этом немного впереди) душа сегодняшняя: всеми своими хороводами, вещами, святыми и пророками, и (быть так очень может) богами и даже Отцом; но – сейчас сам этот центр круга танцевал вокруг неё, вокруг блудницы Шамхат.
Тогда Зверь шевельнулся в душе Энкиду и сказал (его губами и вместо него):
– Не отдам никогда.
Все, кто стояли вокруг них (и поодаль, и дальше: ближний всех Энкиду разметал; но – все они вновь собрались), все они побелели от гнева и страха: противоречить царю никто не смеет! И это безусловно верно, с одним уточнением: вчерашнему и сегодняшнему царю возразить может царь завтрашний.
Откуда им (стоявшим вокруг и поодаль) было знать, что соитие с Лилит сотворило из Зверя (из бесконечности Хаоса вылепив) некое подобие и альтернативу Адаму?
Не откуда им было узнать; но – возроптали их малые души, и подспудно заныли (от будущей боли) их ветхие тела; стало ясно, что чужды им (вчерашним и даже сегодняшним) грядущие битвы Энкиду и царя.
А ведь сами молили богиню (и – домолились); но – сказал тогда Гильгамеш:
– Ты не желаешь слушать царя, гость незваный? Ты помеха (то есть лишний) в царском моем бытии: вот причина тебя усмирить! И не так, как тебя воплотила (соитием) блудница, а по царски: сойдясь в поединке! Царь не ищет блудницу, но блудница приходит к царю. Докажи, что ты – царь, и награду возьмет победитель.
– Победитель возьмет, – словно эхом ответил ему (это эхо от всего отразилось – не только от толпы человеков, но ещё от земли и от неба) человек Энкиду.
Улыбкою Гильгамеш оценил лаконичность ответа; скинул он облачение царское, и осталось на нем лишь полотно вокруг бедер; тогда сбросил (бы) и Энкиду одеяния свои, что по дороге сюда мог (бы) раздобыть разве что грабежом, и остался (бы) наг совершенно; но – он в пути себя не утруждал грабежом: как пришёл, так пришёл.