Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 39)
Слово сказано было. На века дала Первая Женщина определение (такому) извращению естества: содомия – не слияние двух равноправных и разных начал; но – просто-напросто дань (само)разложению и (само)пожиранию, атомизация эгоистической похоти, мозаичность экстаза и гнильё переспелости.
Захотел рассмеяться охотник на эти слова. Захотел закричать и ударить её – даже руку занёс (повезло ем, что не успел). Утолил свою жажду Сатир и, не глядя, нашарил свирель и настолько естественным жестом (для него это было не важнее справления нужды) поднес тростинку к губам, что даже ветер (естественно) поддержал его под локоток.
И явилась музы’ка.
Липкой была она. И сладкой была она. Была она как мед диких пчёл – такой же притягательной и опасной. Душной она была, но – при этом и вездесущей, и дурманящей (содержащимися в ней) вседозволенностью и всевозможностью!
Была она, как будущие споры о возвращении из мёртвых и о Воскресении (это две большие разницы); например:
«Я никогда не поверю тому, чтобы душа происходила после тела; я никогда не скажу, чтобы мир и его различные части погибли с ним. Это воскресение, о котором столько говорят, я считаю просто священной и таинственной аллегорией и далек от того, чтобы согласиться с мнением черни.» (Cинезий – александрийскому патриарху Теофилу) – прекраснейшее определение псево-Воскресения, не правда ли?
Музы’ка могла (бы) вернуть из мёртвых; но – не могла Воскресить. Впрочем, не затем играл Зверь. Да и не высоко плыла (и пылала) музы’ка.
Разве что – была сразу всем: плеском воды и безжалостным зноем, и пыльной землей. Стала она самой жизнью. Коснулась она ушей женщины (к одному из которых вот только что прилипали слюнявые губы ухажера) и связала её по рукам и ногам: потому что заслушалась женщина!
Стал свободен злосчастный охотник (от собственной Дикой Охоты) – не ему теперь плотью разлагаться в Сатире. Тогда и усмехнулась в прохладе своего храма злокозненная Иштар – теперь она могла быть уверена: надолго (если не навсегда) может позабыть она о герое Гильгамеше (этой ловкой интригою передав всё великой богине Ариру, естественно властной над каждою плотью праматери-Геи).
Знала – отныне и своими руками отыскал он на себя управу.
И увидел охотник – пробудился в женщине демон. Смертельно побледнело прекрасное её лицо. Развязала она свой пояс, одежду с себя совлекла и стала подлинно обнажена: такой вдруг Лилит перекинулась (из блудницы Иштар), какою её не только охотник, но и царь (должно быть) не видывал.
Тогда – ужаснулся охотник! Ибо он – захлебнулся неведомым. Ибо он – (малодушный) заглянул за пределы души. И увидел, каким он мог (бы) стать – подле нее.
Но уже – никогда. Тогда – (уже сверх неизбывного ужаса) по настоящему ужаснулся охотник: он (почти наяву) увидал, как нынешняя душа его в муках начинает рожать ему новое тело и новую душу; сейчас самым животным из своих инстинктов он (человек) ощутил, что по воле царя совершил.
И что вместе с царём совершили они; но – было поздно что-либо ему понимать. Лилит, прекрасная и смертоносная, вышла к своему Зверобогу.
Сатир увидел ее и затрепетал. Могучий и зверовидный, затрепетал он как осенний лист на ветру. Ждал он коз своих и не ждал увидеть Лилит; но – увидев Блудницу (как и охотник, всем зверством своим), захотел сохранить он невинность и зверство; но – тщетно.
Бесконечно долго (продолжая играть) смотрел Зверобог на нее. Безнадежно и безжалостно смотрел он на нее жёлтыми своими глазами и видел, как ступает она по земле; как ступает она по-над самой землей; если женщина рождает бессмертие в смерть, то кого может породить Первоженщина?
И взяла у него Лилит дыхание жизни. И дала ему Лилит то, чему он ужасался.
Всё было так – и потом, и сначала (именно в такой очерёдности: будущее определяло прошлое): словно бы жертвенную чашу взяла, дабы губы лишь омочить; а чаша собой тотчас переполнилась и потекла (не содержимое, а именно сама чаша со всем содержанием) по всей земле; таковы они были, эти взаимные роды недотворённого мира.
Вот что происходило на берегу источника, от которого без оглядки бежал, навсегда оставив там свою невеликую душу и земноводный рассудок, бедный охотник на диких зверей.
Сбежал охотник (безымянный и статичный, причём – в любом изменений мира, в котором он неизменно не умиротворён); а у источника (казалось) – совершалась близость Космоса с Хаосом (казалось – бесконечно так будет): великолепные Клеопатры и кровосмесительные Лукреции (которым ещё только предстоит быть) – все они уже здесь и сейчас.
Казалось, что всегда они забирали (и забирают, и долго ещё будут забрать) у своих малодушных любовников небольшие их жизни; но – как бы ни были прекрасны дочери Евы, не могут они дать больше того, что у них есть: весь их бессмысленный экзи’станс – рождать бессмертие в смерть.
Только шесть бесконечных дней владел Сатир телом Великой Блудницы. И не пробился к ее душе, лишь насытился (телом плоти, а не Хаосом или Космосом тела) и изнемог, и познал пределы себе; лишь тогда-то и опомнился Зверь (словно листик от древа богини Ариру оторвался от тела блудницы).
Только тогда он увидел, что рядом (бездыханно) лежала свирель.
Ведь – доколе блудил он, до тех пор и вдыхал дыхание Хаоса – в женщину, а не в тростинку (это фраза известная: «Человек – всего лишь тростник, слабейшее из творений природы, но он тростник мыслящий… Постараемся же мыслить достойно: в этом основа нравственности.» Блез Паскаль).
Но лишь оторвался от женщины – взглянул на тростинку и осознал, что меняется он; и (более того) – он уже изменился.
Ведь прежде ему не было необходимости осознавать: всё решало само естество.
Тогда вскочил он на ноги (тростинка-свирель сама легла ему в руку – никуда отныне ему без тростинки) и бросился прочь, и побежал (совсем как давеча бедный охотник); и Лилит не мешала ему.
Быстро бежал он. Бежал от нее и был счастлив. Бежал под гору и в гору. Перепрыгивал через овраги. Переплывал реки. И от горных обвалов спасался. Прибежал он в свои дикие края и к своим диким зверям обратился; но – лишь увидел, что при виде его разбегаются звери.
Тогда – отыскав какую-то речку (или Лету, или просто безымянный ручей, всё равно), Зверь взглянул на своё отражение в воде и увидеть, что сошла с его тела звериная шерсть; что перекинулся он в человека и утратил рога и копыта; что рассудок его стал разящим (ибо стремился разъять) и перестал быть столь же естественным и неповторимым (как неповторимы естество и всеобщность).
Тогда – повернул он назад и вернулся к источнику.
Безразличная и прекрасная – встретила его у источника (жизни и смерти) блудница Шамхат и перстом своим молча указала ему на свирель; ту тростинку, что (неизбежно) носил он туда и обратно (в Аид ли – или просто в пустыню), а потом отвернулась и стала ждать.
И вот тогда все огненные слова (коли уж стал Сатир человеком), которые он к ней осознанно принес; но – которые он тотчас позабыл при виде её: все эти пустые слова словно крылья опали! На огненных крыльях человеческой досады прилетел к Первой Женщине бывший Сатир: помнил он о своём былом волшебстве; но – опали крыла естества: не перелететь ему ныне к блуднице.
Тогда – он решил через пропасть перешагнуть (а коли придется – даже в два шага) и вспомнил наконец о свирели; движением естественным как сердцебиение поднес он свирель к своим новым губам.
И вдул тогда он в тростинку свою новую человечию душу; но – не явилась (ему на подмогу) музы’ка. А ведь прежде – (всегда) была она сладкой и горькой как мед или женское лоно; теперь же (каликами перехожими) заковыляли вокруг него слабенькие новорожденные звуки.
Так царь проиграл в своем царстве; но – так победила (и очень надолго) Иштар; возжелал Гильгамеш (ибо – не мог не желать) царской власти над вольной музыкой и надумал связать ее с помощью зеленоглазой (о божии силы, иначе – кто сможет?) блудницы.
Но блудница Лилит есть прямое творение Отца. А Сатир есть сам Хаос (над коим музы’ка носилась подобием Божьего Духа по-над бездной: так царь повторил сотворение некоего ирреального (как сновидение) мира!
Это ведь только младшему сыну (одного патриарха) позволено думать о царских решениях столь же плоско, как и обо всём птолемеевом глобусе (своего проживания месте и времени).
Недолго послушав человеческую музы’ку (все потуги преждевременного аполлонизма), совсем уже было собралась обратиться Лилит к бывшему Сатиру и что-либо сказать в утешение; но – какое-то еще время (два или три удара сердца её) ожидала прозрений.
Не дождалась (почти). Тогда, окончательно (Словом) в человеке связуя Сатира, повелела ему:
– Отныне пусть у тебя будет человеческое имя; пусть люди называют тебя Энкиду, – а более ничего не сказала; имеющий душу да слышит.
И содрогнулся (связуясь) человек Энкиду (на шумерском одна из версий значения: владыка, создавший землю; так же в шумерском предании: создала не напрямую Иштар, а через богиню Ариру – как соперника Гильгамешу); и понял человек Энкиду, насколько пленила его в земную плоть ускользающая (небесная) красота Первой Женщины.
И нашёл в себе силы спросить:
– Ты не мать мне! По какому праву даруешь мне имя?
– Да, не мать я тебе – тебе матерью богиня Ариру (вовремя из дочерей Евы в демоны перекинувшаяся): она (из глины) создаёт людей-гомункулов – полных дыханием смерти; благодаря мне в тебе есть живое (обратное – через тростинку) дыхание Хаоса, – так могла бы (в ответ) сказать этому голему Первая Женщина.