Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 37)

А ещё – он играл на свирели-тростинке. Когда брал он тростинку и принимался вдыхать в неё дыхание своего честного зверства, по-над миром рождалась и начинала над миром царить вакханалия (игра ещё не рождённого во времена Гильгамеша бога Диониса-Бахуса: так стирались все грани, (и даже) формы могли друг в друга начать проникать.

И так люто тогда воцарялась над миром тростинка-свирель.

Целый мир в ее звуках погружался в летаргический сон. В котором (сне во сне) личное прошлое каждого становилось волшебной игрой; в которой (игре с игрой) можно быть богом; но – нельзя было (бы) стать настоящим собой.

А так Зверь подобен был зверю. Он питался как зверь. И козьей тропою к водопою ходил. А когда в его волосатом теле просыпался мужчина, то именно тростинкой-свирелью (дыхание Зверя вдыхая) призывал он к себе опьяняемых музы’кою коз и овладевал ими.

И случались сии обладания ужасающе часто.

А жен из людей Зверь (доселе) не ведал; был он призван Иштар из безлюдной пустыни, что (доселе) его естеству наиболее соответствовало: довести всё до экзи’станса (до последней сути атомизации – пустоты; но – через экстаз); здесь, опять-таки, новое «но»!

Это мы – о высоком (доля шутки); охотник был более прагматичен. Увидев буйство похоти Зверя (и обилие этого буйства), младший сын одного патриарха тотчас позабыл о всём отвлечённом; сломя голову (почти вскачь) устремился прочь.

Но хоть и бежал охотник в священном ужасе и «не глядя куда», неведомо как (естеством звучащей тростинки, вестимо) отыскал он дорогу: ещё бы, ведь вокруг него начала совершаться судьба всего миропорядка.

Обогнав (даже) свое дыханье (то есть – почти без-дыханным) прибежал он домой; там немедля и, немедля припал к надежным стопам патриарха и (дыханье свое подождав и дождавшись), промолвил:

– Отец мой! Я принес тебе страхи мои. Живет меж холмов Зверь, доселе меж нас небывалый, видом не бог и не демон-стихия, и все ловушки мои прозревает, и что с ним делать, не знаю.

Улыбнулся ему патриарх, непутевому, и легко рассмеялся, поскольку: путного он ничего не услышал; разве что видел – тело с душой у охотника сначала побыли раздельны, а после стали слиянны – составившись в весть; видеть мало, предстояло добраться до сущности вести.

Велел он сыну подняться и спросил:

– Отчего он тревожит тебя? У тебя мало дел? Есть ли дело какое ко Зверю? Если нет, пусть и дальше живет по себе: ибо не дело людей (праздно) о демонах думать, – так сказал патриарх (от ума и от опыта прожитых лет).

Ум (понятно дело) для него заключался в умении лицо отличить от личины или, напротив, лукаво набросить личину на обличье истины: коли она окажется не по мере его человечности; но – не будем к нему небрежны: на первом месте у него была не его личное благополучие, а сохранение рода.

И тогда сын ответил – по сути (как учили: личину срывал за личиной):

– Чем тревожит меня этот Зверь? Не тревожит меня его сильная сила: ты меня хорошо научил, что на всякую силу где-нибудь да найдется сильнейшая

Говоря, сын поднялся с земли. Дыханье его, во весь рост распрямляясь, опять задохнулось; но – вновь охотник с собой совладал и слова стал говорить осторожно и взвешенно (как занозу тянул из ладони); по охотничьи исподволь подбираясь (к плотоядности, то есть видимой пользе) своей истины:

– И звериное зверство его меня не тревожит: ты меня научил разбираться в повадках зверей. Не тревожит меня даже голос тростинки-свирели, её властная музыка: говорил ты не раз и не два, что премного волшебства в миру.

– Ну так что же? – поощрил его патриарх, изобразив нетерпение.

– Волнует меня буйство плоти его, волшебство его похоти: славно семя он сеет (я тому устрашённый свидетель), пусть пока что со скопищем коз; но – он сеять способен над бессчётными пашнями (женщин); а ведь после он славный пожнёт урожай.

Лишь тогда патриарх – расслышал (грядущие) ужасы младшего сына: что именно Зверь обернётся многочислен в потомках! Что однажды (сие неизбежно) сыщет себе женщину из людей! А за ней и всё прочее множество женщин.

Благодаря волшебству тростинки все жёны мира тогда предадутся ему и душою, и телом. А о людях даже не вспомнят. То есть (даже сейчас) любой из людей уже словно бы умер в потомках.

Начиналась для человечества (полностью) мёртвая жизнь. Отныне некому станет рожать (даже и) «ненадолго живое».

– Потому – помоги мне, младшему семени своему! И другим семенам помоги и научи нас, что делать, – так просто охотник задал сложнейший вопрос бытия: что же такое «бессмертие в потомках»; да и есть ли оно?

Патриарх – ничего не ответил. Что вообще (кому-либо) можно сказать: если и не себе, так другому? Да и что такое – это «бессмертие в потомках», когда бесконечно рождают в смерть? Вопросы (как и все верные вопросы), сами на себя отвечающие: что будет с людьми и происшедшими от них богами и демонами, когда «бессмертия в потомках» совсем не останется?

Просто было (бы) задать такие вопросы; но – зачем? А просто услышать – как они звучат: в звучании и будет ответ. Ибо – в том пространстве мифа (где все мы живы), где подобная небыль (когда не останется «бессмертия в потомках») могла стать (бы) подробной реальностью – никто ещё не жил «без бессмертия».

Не жил – ни в жизни живой, ни в жизни мёртвой; и никто оттуда (из таких ответов, их с собой принеся) не возвращался – так, чтобы запомниться (людям) и перекинуться в (их) опыт; потому патриарх не ответил.

Бледный лик его был как прибоем обглоданный камень; но – как неумолимые воды Потопа были очи его. Ибо он ибо он мучительно думал; но – (конечно же) мог придумать он только привычное.

Он молча поднялся и, облокачиваясь о посох, вышел из дому; младший сын, суетливый, потянулся за ним. Патриарх от него отвернулся (собирал значение своих будущих слов); и замер, и глядел (не щурясь) на палящее солнце.

Долго сын ожидал его слов и дождался!

– К герою ступай Гильгамешу в Урук. Нет могучей его человека на свете, как и нет плодовитей: буйство плоти его и мощь его похоти, как я слышал, тоже тревожат людей; глядишь, и царю Зверь покажется грозным соперником. Пусть забота твоя станет делом его, пусть за царскую жизнь царь ответит (сам решит – как и кем и ему дальше жить).

Вздохнул облегченно охотник. Облегченно (ибо ношу передал дальше) вздохнул патриарх. Разумеется, они оба не ведали (а сказали бы им, погубителям целого мира и родителям частных искусных миров, не поверили бы), что груз как был так и остался и на них (и их семени – просто потому, что и так был всегда).

Поклонился охотник отцу и немедля в Урук побежал, себя мысля спасенным и (даже) судьей всем на свете царям (задавая вопросы царю, мы его осуждаем ответить за царство): льстил себе и в себе ошибался; но – не так (уж) ошибался!

Потому-то (быть может) легко он в Урук прибежал; но – не скоро к царю был допущен: царь, вестимо, был царственно занят.

Но охотник, конечно, добился, поскольку – не только он был при деньгах (снарядил патриарх): подсказали тропинки ему (прежде всех) доброхоты из тех, что молились Иштар! А ещё отыскались (здесь и деньги пришлись) те, кто слуги царю (суть и стража, и судьи своему государю); так к царю привели его люди.

За простую монету приняв его страхи, за расплату с любым Перевозчикам.

Рассказал он царю о Сатире – о Звере. И о козах Сатира (что вовсе не козни, а грядущие казни) рассказал он царю. А потом (лишь потом, после коз) рассказал о музы’ке и власти её. Поначалу царю было весело. Царь негромко смеялся и был ласков с охотником; впрочем, ласков он был и с увивавшейся неподалеку обнаженной служанкой.

А потом – царю вспомнить пришлось весь свой сон (так и так – неизбывный); а потом– царю вспомнить пришлось (так и так – никуда не уйти) о нечеловеческой прелести взгляда блудницы Шамхат (и о цвете прекрасных очей – как в глазах её не отразиться?); а потом – царь решил!

Раз не царское дело – быть мужем богини, следует так поступить: отдать отражение её (и другие её отражения) тому самому Зверю, о котором его известили.

Вновь вопрос сам себе отвечал – на себя же; но – каким образом в голову Гильгамешу могла прийти мысль отдать Зверю необычайную прелесть? Точно так же, наверное, как Адаму пришлось грехопасть.

Но сначала спросил Гильгамеш:

– Что есть музыка? – зная сам, что спросил о пустом (ведал царь и о жизни волшебной; и о том, что волшебному нет нужды в словообразе, ибо: сами образы себе волшебство избирает); потому и ответа охотника слушать не стал (зря, быть может).

– Это похоть, что тоскует о форме: похоть Зверя – не являться, но – выглядеть; то есть формой владеть – не владея: сотворять псевдо-жизни и псевдо-смерти! Выдыхать их в тростинке как затёртую гамму: от до-ре-ми до фа-соль-ля-си.

Конечно же, младший сын патриарха не то чтобы предварил измышления некоего римлянина Боэция с его тремя (или более) музы’ками – младший сын просто-напросто сами не понял, что произнёс; и хорошо, что царь мимо ушей пропустил.

Так был задан вопрос, который ответ на себя. Так ответ был получен. А что не услышан – пустое; а что некий безвестный охотник так хорошо проиллюстрировал мироздание «зеркал в зеркалах» и прочее пседо-бытие – так честь ему и хвала (даже ежели он не хотел).

Царь не слушал его. Что такое музы’ка? Она неограниченна столь же – сколько и органична; она может любым именем зваться: называя музы’кой озвучание мира, ты к миру себя (как козу) привлекаешь и ей отдаёшься (всем телом души).