Николай Бизин – Вечное возвращение (страница 24)

– Я пришел говорить не о зле или добре.

– Браво! Ты не пришел человеком: это шаг ей навстречу.

– Поясни! – молча крикнул бледный как смерть Илья (капли дождя на его лице или капли пота, не все ли равно: это капли повсеместно рассыпанной Леты), и его добрая (настоящая доброта состоит в беспощадном говорении правды) и симпатичная (помните ту милейшую девчушку?) смерть охотно его послушалась:

– Вам, людям, свойственно различать добро и зло лишь по отношению к маленькой своей человечности; вы, как бараны, уперлись в это умение различать! Меж тем это умение не пробуждает дух усыпленный; напротив, усыпляет дух бодрствующий, ибо в бесконечно переменчивом (тебе ли не знать) мире реалий это (якобы) умение (якобы) все разъясняет. Ваши боги – как демоны Максвелла (ведом тебе такой термин?), что паразитируют на этом делении, доводя его до наивозможнейшего абсурда; но – лишь в доведении до наивозможнейшего (как явления природы) состояния заключена их божественность.

Прочитав эту снисходительную лекцию, его смерть (умело скрывая корысть, ибо сегодня могла зайти речь о самом ее существовании) заговорила попроще:

– Послушай, чтобы общаться с богами, ты ей не нужен; ваши бесконечные расставания – как сны во сне (друг у друга)! А ей и наяву от богов и людей нет продыха. Ей прекрасно известно (как и мне), что ваши зло и добро лишь потуги рассудка.

– Я пришел.

– Правильный ответ. Повторю: ты явился права заявить и исполнить её и себя, и тебе прекрасно известно, чем на всем протяжении мира завершаются подобные встречи.

– Пусть. Ведь только на личном опыте мы узнаем, что бессмертны.

– Ну так вкуси этой своей (понимай: мимолетной) вечности; но – вспомни: ты говоришь сейчас не с ней, а лишь со мной. Мужайся, дальше будет (если) не хуже, то – ещё дальше, и (опять) ничего не переменится.

Он не ответил. Она была права в своей неправде. Она улыбнулась:

– Впрочем, сейчас твоя женщина выйдет, и все само собой разрешится. В который уж раз (ибо опыт свидания с женщиной есть опыт свидания с могилой).

Он повторил:

– Я пришёл.

Что он ещё мог сказать. В этом мире ничего не надо придумывать – в нём всё есть. Вот и это повествование – о единственной встрече самых первых на свете возлюбленных (а ведь каждая настоящая встреча единственна); и что есть единственная любовь, как не боль? Но только лишь – доколе больно ею.

Впрочем, боль – не определение, а лишь поэтическая метафора, что на всм протяжении мира версифицированно реальна для людей и Стихий (и для тех из них, кому сегодня даны имена Яна и Илья); итак, наш удел – это люди.

Вот-вот закончатся в спортзале ристания и игры. Вот-вот из своего Зазеркалья (помните – как в «Атлантиде) эти самые люди выйдут в свою повседневную жизнь (которая – не только для них – преисполнена различных волшебств).

Но (пока истекает мгновенье) зададимся простым вопросом: что для имеющих душу (и этим включенных в живой процесс миротворения) вся история мира? И в каком отношении к миру находятся все его небольшие истории?

Казалось бы – не более чем повседневность, в которой (каждая) песчинка, просыпавшаяся из (каждых) часов вызывает невидимый камнепад где-то на другом крае миропорядка.

Просто замечу – мы ещё не коснулись начала начал (да и истории Дикой Охоты не случайно пока не расслышали).

Просто замечу – там, в заснеженном Лабиринте русского леса мёртвый Павол Гвездослав не стал эту притчу слушать. Как бы ни тщился Хозяин Лесной заставы её ему рассказать.

Он встал со скамьи. Они выходили из спортзала светлые и свежие (уже после душа), и немного усталые и отстранённые (или остраненые, чуть ирреальные); девчушка, что (столетия наперёд и назад) обращалась с вопросами к Илье, шагнула им навстречу.

Многие (в том числе добровольные охранители придирчивой девчушки) поступили так же. Илья остался на своем месте.

Для Ильи (или – это смерть постаралась, или – в этот волшебный миг мир сам собой поделился на дроби) всё виделось именно дискретным: руки людей совершали рукопожатия. Губы произносили слова. Но (в отличие от Зазеркалья “Атлантиды”) здесь особенная (то есть волшебная) «третья» жизнь протекала не столь вызывающе.

Просто-напросто звучавшие отовсюду голоса были искренними и живыми. Простота и открытость слов, произносимых встречающими, подразумевала такое (не)равенство душ, при котором женщина по имени Яна могла (бы) почувствовать себя с ними на равных.

– Эй, Янка! Тебя здесь давно дожидаются, – девчушка (становясь в этот миг вровень с невидимой спутницей Ильи) кивнула в сторону незваного гостя и безразлично ему улыбнулась.

А потом Илья и Яна друг друга увидели.

Она оказалась хрупкой – хотя таковой не была. Она не казалась прекрасной – она очень редко таковой представала. Вот и сейчас она просто шла меж людей (ничего больше); но – перед глазами сама собой выплывала картина: водяная змейка, невзрачная и неудержимо смертоносная, скользит меж светлых струй и легких водорослей.

Негаданно увидев его, она всего лишь сделала рукой неопределенный жест и произнесла:

– Здравствуй, – и тотчас она от него отвернулась, отвечая на чей-то приветственный возглас, а он улыбнулся: и сама она, и подле неё ничего не менялось! Ибо как измениться самим переменам? Никак – ведь уже изменились (и опять, и опять: и сейчас, и вчера, и сегодня), то есть – так остались всё той же повсеместной весной.

И всегда вкруг неё собирались друзья-побратимы (вестимо, сейчас это были лучшие воины клуба); и всегда подле нее присутствовали прекрасные юные девушки, коим она называлась сестрой; сейчас даже его личная смерть, легко улыбнувшись (всё сказано – далее сами как-нибудь умирайте) ненадолго слилась с бдительной девчушкой – став свитою Яны.

Очень быстро всё они собрались и вышли из помещения вон. Яна, его не окликнув (не было в том нужды), полетела меж спутников. Илья с усилием настиг её и пошагал рядом. Она коротко взглянула на него. Потом на тех, кто летел с ними рядом. Её губы надломились, она кивнула и приотстала, и все тотчас дали им место.

Заговорил он не сразу; но – когда заговорил, слова его оказались и тесны, и медлительны, и было их очень немного:

– Я пришёл, как ты и предсказывала.

– Но ты не насовсем вернулся. Ты явился недолго побыть подле. Сумеешь ли? Ты очень ослаб, отступник.

– От тебя отступить невозможно.

– Не так говоришь! Нам можно всё, за что достанет сил ответить. Хватило бы сил отступить полностью – тебя бы здесь не было.

Не ожидая его возражений (а он и не собирался возражать очевидности), она его оставила и в несколько легких шагов вернулась к честной компании. Тогда он вновь нагнал и даже обогнал ее. И камнем придорожным (из русской сказки) встал прямо на её пути; зачем он заступил ей путь?

А чтобы (всего лишь) заглянуть ей в лицо! Она рассмеялась. Все замерли и замерло все окрест. Посреди неподвижности он отчетливо произнес:

– Почему именно Петербург?

– Потому что, – безразлично и даже сухо (как и не было недавнего смеха) сказала она.

– Мне очень не хотелось (бы) просто поверить, что ты в Петербурге прячешься; юная метафизика этого града очень сильна; но – что она для таких, как мы? Что нам три столетия?

– Слова говоришь. Вопросы задаёшь, – сказала она. – Чем ответишь-расплатишься за свою неоспоримую слабость?

– Перед кем? – не замедлив, ответил он вопросом на вопрос.

– Передо мной! – просто сказала она.

– Перед тобой я не буду отвечать. А Отцу отвечу смирением, – сказал он.

– Станешь думать о себе хуже? – усмехнулась она.

– Нет! Стану думать о тебе больше.

Она повторила:

– Слова говоришь.

Он ответил:

– А ты обходишься без слов. Но (несмотря на это) я нашёл тебя. Хотя ты и окружила себя этой мишурой мистикофизиологии, – он кивнул на её спутников.

– Что?! – молча крикнул кто-то из этих самых спутников.

Слова Ильи поняты были настолько (не)правильно, что все вместе они могли (бы) сейчас на него кинуться и начать убивать; но – он ещё не договорил (и не сказал всего), поэтому – даже все ратоборцы на свете не могли бы его прервать; когда (и если) она давала ему слово.

– Теперь понимаешь, почему Петербург (с его мистикофизиогией окна; но – не в Европу, а из рая в ад); понимаешь, почему я нашёл тебя?

– Да.

– Несмотря на всю эту метель атомизированной мистики и красивых в своей мимолетности тел?

– Да.

Опять никто не кинулся (а ведь могли бы) его убивать. Все просто молча смотрели; но – покорная стая напрасно ждала от Яны хоть малейшего знака: она всего лишь опять улыбнулась (должно быть, так улыбается Стенающая Звезда), а потом очень снисходительно (и очень отстранившись) ему ответила:

– Ты хорошо лжешь, но ты лжешь. Ты не умеешь так глубоко понимать. У кого ты мог слышать такие слова? Говори сам, иначе…

Он – даже не улыбнулся в ответ. Она – подождав, пожала плечами и обошла его; и вновь она ушла от него, бросив негромко:

– Хорошо. Оставайся с нами. Мы давно не виделись.

– Всего лишь два года.

Но она уже отвернулась; да и спутники её (что все это время пристально его разглядывали) перестали им интересоваться (разве что вскользь); здесь они стали коллегиально (демократия ибо) решать, где могут найти достойно накрытый стол и напитки в ассортименте; Илья в этом фарсе тоже (не) поучаствовал.

Они решили и повернули с проспекта, и очень скоро цели своей достигли. Он, почти не замечаемый, шел за ними; на пороге выбранного кафе он замер, как бы сдержав дыхание. Потом шагнул, причём – словно бы в бездны; было ли ему страшно?