Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 51)
Тогда – в его горделивом (но – как бы живущем отдельно) горле народилась (накатилась – как капля по стеклу!) горделивая боль. Тогда – захотел он ответить на её невысказанный (но – самим фактом ее присутствия заданный) вопрос.
Внешность (этого вопроса) – была таковой: «Скажи мне, чего ты хочешь»?
Он – ответил вопросом (на этот) не прозвучавший вопрос:
– Скажи мне, кто ты?
– Просто женщина и, может статься, твоя, –
Он – опять стал мысленно хвататься за горло (словно бы силой тщился выдавить из него голос); но – она опять не обернулась к нему; тогда он прохрипел еще раз:
– Всё! Я хочу – всё и навсегда.
Тотчас – завизжал шинами вишневый автомобиль. Deus ex machina – вписывался в очередной поворот! Но! Яна – уже бросила руль. Она – позабыла о скорости и о резине, как о чем-то совершенно несущественном.
Она (наконец-то) – обернулась. Он (наконец-то) – наяву увидел её глаза: увидел – её раскалённую пустыню (и не отвёл взгляда).
Тогда (резко и очень раздельно – и на чистейшей латыни) – она произнесла:
– Плиний Тациту привет! Ты сам себе не рукоплещешь, так позволь это сделать мне. Позволь – и я попробую.
Стас – хорошо её слышал (показалось – понял); тяжелейший груз стал давить на его веки (ибо – века!); ибо – он так и не отвел взгляда; Стас хорошо её слышал и понял, что закончила она искренними словами русского языка:
– Бедный ты мой.
Ведь если уж «мой» мир версифицирован, то обращаются его ипостаси – вокруг слова «мой» (от процесса само-очищения – а не ситуативной принадлежности); обращаются(друг к другу – а не вокруг слова «бедный»: это – следовало понимать.
Для понимания – мы обратимся к судьбе псевдо-золотозубого демона; но (разве что) – уже после того, как Яна передала его с рук на руки (его убийцам): проделано это было просто до изумления!
Было это со-сделано – просто: не было ни пошлого выделывания из воска магических фигурок, ни нынешних проникновений нано-гомункулов в каждую клетку человеческого тела – дабы каждую частицу человекодемона хоть чуть-чуть, но – обожить.
Не было – явного предсказания гибели бывшего любовника. Просто-напросто – подчинённые псевдо-золотозубому нано-богу разнообразные духи сил (иначе – бандиты) подхватили полу-бес-памятного Стаса под белы рученьки и вышвырнули его за пределы подотчетного полу-золотозубому авторитету приморского кафе.
Ничего эффектного. Жлобы – вышвырнули Стаса. Яна – молча повернулась и
Тогда (показалось) – само время (временно над псевдо-золотозубым демоном – не властное) тоже встало из-за стола Золотозубого; не правда ли, золотые столы и прочие престолы – в традиции разнообразных элит: на киевском столе сидит, на суздальском ли или на владимирском!
Время – поднялось, и оказалось: время – это та самая никчемушная девчушка-потаскушка, давеча подставлявшая под убиение Стаса; то есть – время и есть персонифицированная Смерть (что смерти нет – там и тогда, где и когда нет времени)ю
Время – поднялось, и оказалось: время – это та самая смерть, что убила Илью и была теперь обещана освобождённому от Лилит золотозубому человекобожику.
Который – стоял. Который – пытался. Навсегда оторвать. Свой взгляд. От её навсегда ушедшего образа.
Смерть – направилась прямо к нему. Но. Он. Не удивился. Тому, что обыкновенная шлюшка-подставка (коей сейчас было положено сидеть и любоваться на причинённое ей зло издалека – и уповать на грядущую толику мзды за извечное женское иудство), решительно и с ледяным спокойствием идёт в самый эпицентр его Апокалипсиса.
Он – попросту не смотрел в сторону смерти. Он – не знал, что
Смерть – вдруг распахнула пустую ладошку, и ней образовался несерьёзный, какой-то даже перочинный ножик.
– Несерьезный? Перочинный? – сказала смерть. – Написание слова (для чего и требуется чинить перо) не есть шутка.
Золотозубый (сам по себе) – стоял и пытался оторвать от ушедшего образа свой взгляд. Но! Ему – вдруг привиделось нечто из
Забежав наперёд (и пространства поправ), Золотозубый – увидел, как Стас отвлекся от теней, что копились в углах. Как сказал – очень тихо, но – её голосом и её словами:
– Я жив (или почти жив), и мне не хорошо.
Более Стас (или – всё же Золотозубый?) – не медлил. Он – вышел из дома. Он – сделал жест, и такси, скользившее мимо него, споткнулось. Тогда (и только тогда!) – он увидел, что петербургский рассвет уже наступил.
Он – взлетал по обшарпанной лестнице. Он – переступал через множество ступеней. Он – замер перед бронированной дверью, доставая замысловатый ключ; но – опять ничего не успел! Дверь сама перед ним распахнулась.
– Проходи, – спокойно и в голос сказала ему Лилит, всегда прекрасная и уже нескрываемо чужая, потом повернулась и пошла, и он закричал ей вослед, сам понимая, что вполне безнадежно:
– Подожди!
– Потом. Всё для тебя будет – потом. Здесь и сейчас – мой мир умирает.
Немного смешавшись, он шагнул за ней в комнату. Увидел – Илья всё ещё спал (в своей смерти); но – ему снилась отсутствие бесконечных его повторений, ибо – рядом с ним была Лилит.
А потом – Стас шагнул в комнату и зашагал, негнущийся, прямо к нему: озираясь шагал и крутил головой – не узнавая привычного мироздания! Он – шагал и смотрел на Илью. Человека, что (жизнью и смертью) спал среди мира и праха.
Стаса – словно бы отшвырнуло обратно; швырнуло – в бес-конечность повторов: и опять, и опять он (негнущийся) входил и шагал – и начинал видеть уснувшего в смерть человека!
Того, кто действительно (а не в своем самомнении) мог бы из праха восстать и встать рядом с прекрасной и смертоносной Лилит.
Но! Тотчас бы! Явилась не менее прекрасная смерть вместе с несокрушимым Энкиду, зеркальным отражением героя Гильгамеша!
Никакие двери не остановили бы Зверя, он просто пальцами смял бы любую броню как бумагу (вот так-то).
И опять, и опять Стас шагал – бесконечно озираясь: всё – компьютеры и факсы, всё – картины по стенам (живопись скупа и современна); и опять, и опять – он пришел и увидел, и сказал (не ведая что говорит):
– Вижу, твой мир не так уж и плох.
Она тотчас с ним согласилась, причём – без обычной усмешки:
– Да. Мир – именно так и выглядит.
Он – поднял левую руку и коснулся виска (и не нашёл там ледяной иглы). Тогда он (как бы вместо нее) – усмехнулся (и окончилось для него время притч). Он прямо сказал:
– Так чего же ты хочешь?
Она – ответила очень просто:
– Его.
Он – даже не дрогнул. Он – промолчал, прекрасно понимая, что уже и этим изменил ей: точно так – как и она все свои неисчислимые века изменялась и изменяла! Конечно же, она на него даже не взглянула, но – смотрела ли когда вообще?
Разве что – сейчас и он не смотрел на нее.
– Сумей. Отдать. Ему. Свою жизнь. Пусть – живёт вместо тебя.
Стас (не удивившись) – ответил:
– Ты, верно, ждешь, что от твоих слов я сейчас же стану вопить и метаться от отчаяния и боли? Но я не знаю его, а теперь и не хочу узнавать. И я не его мать, что рожает в муках.
– Да, ты не его мать.
– Верно, хочешь, чтобы снова я пошел за тобой долиною смертныя тени, и ты бы его с собой привела, взамен оставив меня.
– Да, я хочу.
Он, не задумываясь, ответил:
– Ты больше матери мне и больше любовницы, ты заново родила меня, – сказал он ей просто. – Ты душа моя, и не могу я отказаться от души. Но душа – не кукловод телу, и я не марионетка.
Она не ответила. Тогда он сказал ещё; и готов был бы говорить (как будто уже сказанного ему не достаточно) – ещё и ещё:
– Какой иной помощи ждешь от меня? Отдам все – кроме тебя и души, – так он предал свою бедную душу.
Она – взглянула на него с удивлением. Светло-карим был её взгляд, почти зеленым; но (сейчас) – цвета глаз он не разглядел (в отличие от царя Гильгамеша). Ибо она сказала:
– Спроси об этом у души своей; но – ведь ты и спросил! Теперь попробуй быть один, быть уже без души: стань бездушен и автономен, обернись рационален – уходи и никогда не приходи обратно.
– Несерьёзный? Перочинный? – сказала Смерть. – Сколько раз мне затачивать и
Она (как бес) – задавала правильные вопросы: смерть всегда задаёт правильные вопросы; но – не даёт никаких ответов.
Ведь (на самом-то деле) – никакой смерти нет. И ничего (на самом-то деле) – она не затачивает, ибо – всегда (повторяя и повторяясь) ошибается.