Николай Бизин – Как вернувшийся Данте (страница 29)

Она ответила:

– В прочем – и для прочих; но – сейчас не для нас.

Пентавер – услышал.

Пентавер – почти понял, что речь и о нём. Ведь если твоё миро-здание – дом, который всегда недо-строен, то – строен ли ты, красив ли или силён (как – и какими – эти двое были всегда и даже более чем всегда: почти навсегда), не всё ли равно?

Коли ничто не полностью, то и любые потуги любого временного оставаться (в своей временности) значимым – не более чем мысли о бессмысленном.

Этого Пентавер – не услышал. А вот что он увидел (даже если не понял) – это то, что не ему (сейчас и навсегда) обращаться за «ответом на ответы»: перед ним была почти все-ведущая (но – не знающая ни добра и зла, ни смерти) прекраснейшая и смертоносная (то есть – несущая «то, чего нет») женщина!

А рядом с ней был единственный достойный её мужчина, которого она сейчас (или опять и опять) потеряет.

А ещё Пентавер (пусть и убийца по уму, но ещё и в оболочке поэта) – подумал, что в этом почти есть великая почти-тельности, по-читание текста на языке, кому наш алфавит слишком тесен. А ещё (через убийцу) – персонифицированное мироздание опять склонилось к душегубству.

Мгновение (получившее глубину вечности) – так и оставшееся мгновением, отдало вечности свою осязательность и стало пригодно для мгновенного (каким и должно быть миротворению) изменения.

Было ли это Воскресением Русского Мира? Оно бы (персонифицированное и уже не ничтожное) единичное мгновение – и готово было к тому, чтобы обернуться (всему) – мановением длани Отца; то есть – обернуться к Началу: мгновение (персонифицируясь) само могло стать Началом; но – опять всё пошло по накатанной колее.

Мгновение не (на)стало; зато – стало нано-богом: стало центром и точкой поворота – забегая наперёд (в плоское будущее), там – изменяясь и (уже преображённым в будущем объёме) возвращаясь в плоское прошлое, заведомо его превосходя большей реальностью иллюзии.

– Отдать тебе – одного? – сказала она вслух. – Не того ли, что сейчас подглядывает за нами? Ты хочешь сделать его местной «точкой поворота» (откуда путь поведёт из одной плоскости в другой плоский объём)

– Да.

– Сейчас даже этого много.

– Прошу тебя. Убийства неизбежны, но – хоть одного из них я у тебя заберу.

– Ты действительно перестал быть поэтом. Ибо – заговорил на языке, которому человеческий просто-напросто тесен; но – на этом языке никто ни о чём не может просить. Ибо – всё на нём сказанное становится сущим.

– Ты женщина, и тебя просят.

– Хорошо! Но сейчас я особенно помолилась бы за тебя. Если бы могла помолиться себе самой.

– А ты солги себе: сочти себя богиней и обратись к себе.

– Это ты был поэтом и искусным лжецом. Помнишь бога Мома, сына Ночи, который уверял, что ложь – это единственная правда миропорядка, и правдивее всех тот, кто искуснее лжет?

– Помню, что советы его были исключительно мудры. И, в то же время, окончательно гибельны тем, кто им следовал. Ты хочешь сказать, что поэзия лжёт – не во спасенье. Ибо не уводит из теснин языка и не влечет в невидимые просторы ирреальных иерархий; так вот – это и так, и не так!

Она (не глядя на него – сердце не в счёт) привела ещё одну формулировку его (кажущейся вечной) обречённости:

– Всё дело и в поэте, и в слушателе поэзии (ныне дело – во мне, слушающей тебя); но – мне стали тесны иерархии, ибо – они лишь свидетельство тяги незавершенного к своему завершению.

Она улыбнулась и обратилась к поэзии:

– Мне осталась одна забава (она осознанно цитировала поэта) – признать очевидность: и сказал Бог, что это хорошо! То есть – я хороша, а вы (грехопадшие, перекинувшиеся в пседо-сути) плохи.

– Никогда не слышал такого персонифицированного определения добра и зла, – пошутил он (долей шутки).

Она ответила той же монетой:

– Вам жизненно важно право на неизбежную смерть: только так (бесконечно воскресая) возможно нащупать, где вы ошиблись в прошлой своей ипостаси.

– Моя (настоящая) жизнь не нуждается в понятии кармы; где я, Первочеловек, ошибся, известно всему миру.

Это было сказано (почти) серьёзно; но – потом он сыронизировал:

– Моя ошибка – это (не) ты; а так же, разумеется, (не) твоё яблоко.

Она улыбнулась, оценив комплимент; кстати, мало кто в мироздании мог бы по достоинству его оценить (даже смерти не зная).

Он сказал:

– Обладая экзи’стансом своего бытия изначально (и в воскресении не нуждаясь; это катастрофически важно), ты не допускаешь, что я (псевдо-Адам) могу взойти на вершину – идя по вершинам бытийной фуги голосов; у моей веры есть несовместимая с ней альтернатива – ты не представляешь, насколько ты столь же со мной непримирима.

– Отчего же? Я всё себе представляю (и об альтернативе – извещена); впрочем – на вершинах нет антагонистов; но – есть вопрос: а вершина ли это?

– Второй вопрос (который первому должен предшествовать): если «это» – вершина, то вершина чего? – сказал он. – Так можно до бесконечности.

– Так должно до бесконечности, – сказала она. – Если твои антагонисты фарисеи, сам будь буквален до запятой (в каждой запятой им противостоя).

Он промолчал. Она сказала:

– Фарисеи. Мумификаторы-вивисекторы. В целом – пустые нано-боги внешней буквальности.

Пентавер – слышал и (всё лучше и лучше) понимал, и всё почтительней к происходящему относился: речь идёт о нём самом; но – о нём прошлом (и непоправимо пошлом) версификаторе с моста, а так же и о разночинах Цыбине и Пентавере Спиныче.

Она (напротив) – молчания Ильи как и не слышала (ей было все равно): грань между человеком и героем, между талантом и гением, между наделенным личностью богом и пустопорожней стихией – то, что невидимо глазу, но где и совершается вся динамика миропорядка души (тихая лестница восхождений), представлялась ей чем-то более изначальным, нежели Сотворение людей.

Она договорила:

– Ты не можешь помнить сына Ночи, и что ты знаешь о снах, дарованных Ночью! Они – более реальны, чем реальность людей, посреди которой ты морочишь мне голову: настоящая загадка начинается с первоначальной разгадки и загадке предшествует… – и вот только здесь она спохватилась!

Ибо – заметила (позволила себе заметить), что своими словами начинает как бы подтверждать его слова (причём – им ещё даже невысказанные), и что он как бы за руку ее ведет по этому пути; то есть – влечёт почти что силой!

Она (первоначальная для людей) – увидела именно что версификацию и вивисекцию (и была права); так они говорили!

Мир – смирился и перестал вращаться вокруг них; мир – замер и становился готов вернуться к самому себе (которого ещё не было, но – которому быть надлежало), а окружившие их бандиты (как валуны при дороге, согретые днем, но – ночью лишенные солнца) принялись остывать-остывать-остывать.

Оставаясь и становясь-становясь становясь все более и более застывшими, и почти что в валуны перекидываясь; но – в это самое время (когда загадка грядущего уже готова была обернуться разгадкою прошлого) всё опять переменилось.

– Не смей мною повелевать! Никто не смеет! – осознав это его руководство как принуждение, она вдруг страшно закричала – закричав, она отвлеклась от пространства и времени, которые стали совершенно обычны (то есть в ее понимании закостенели), и в этой обычности нашлось место нано-богам (ибо что может быть пошлей и обычней, чем доведенная до стихийных высот божества человечность?).

Псевдо-боги – стали присутствовать, и уже в который раз захотели истребить саму возможность, чтобы им перестать быть богами.

Черный пистолет в руках ничтожного бандита из «Атлантиды» – начал стрелять; и тогда уже Илья (ему, странному и волшебному гибриду из перворожденной души и рожденного женщиной тела – только в такие пограничные моменты дана была власть превзойти свою временность) отказался от преходящего зрения и стал все видеть остраненно.

Он – увидел вырывавшиеся из дула серые плевки: один… второй… третий…!

Он – сделай он хоть одно скользящее по-над землей движение, и первая из этих медлительных пчел прошелестела бы, не ужалив, под его подбородком, а еще одна состригла бы лоскут кожи с его живота; а пока третья вообще бесконечно запаздывала: её было бы так просто (и так возможно!) взглядом сбить наземь.

А четвертую пулю (которая – не вполне вылетала из дула; но – ещё своим охвостком из пороховых газов касалась зияющего жерлом дула) можно было вообще поймать (скоморошествуя, юродствуя и лицедействуя) зубами: дабы потом в лицо стрелявшему глумливо выплюнуть.

Она – явила себя: стала собой в окружившем её Санкт-Ленинграде; при этом – нано-божественно версифицируя опошленную «поражением» СССР в «холодной войне» Москву: неужели кто-то мог подумать, что разночинцы Пентавер и Цыбин в теле поэта на мосту способны хоть на что-то самостоятельно?

Разумеется даже разумом – не способны; но – тогда-то и грянул гром!

Ночь (давно персонифицированная со-участница) – невидимо расступилась посреди города, над которым сияло Черное Солнце, светило неуспокоенных душ.

Всё (так или иначе) – должно было оставаться на своем месте, уподобившись рекам и горам, ветрам и светилам, и люди (чтобы потом называться богами) должны были тщиться уподобляться стихиям (Яне это всё было близко, ибо – сам ее миропорядок всегда был таков)!

Илья (с его претензией на Первородство) – не хотел оставлять её «прошлой настоящей» или «будущей настоящей»; но – желал её единственной и настоящей (имея некие предпосылки – ибо: Бог жив); разве что – будучи всегда «псевдо», на-всегда опаздывал в происходящем.